5. Поль Мари Верлен — французский поэт, один из основоположников литературного импрессионизма и символизма. «Романсы без слов» — книга его стихов.
========== Chapter 1: Berlin, Part One (4) ==========
Он собирался поговорить с Риттбергером, или как его там, черт возьми, звали на самом деле, но нужно было сделать это правильно. Стоило встретиться где-нибудь на нейтральной и тихой территории, но не так далеко от других людей, так как Риттбергер мог просто выстрелить в него и убежать или сделать какие-нибудь другие подлые вещи, будучи советским разведчиком. Юри вцепился в руль велосипеда, прищурившись из-за дождя, который стекал со шляпы и попадал в глаза. Он планировал тайную встречу с иностранным шпионом, но все, что приходило в голову, так это как Горацио Гринхоу-Смит однажды пригласил его покататься на плоскодонке по Черуэллу (1), а Юри умудрился упасть в реку, пытаясь залезть в лодку. А он был не тем, кто попадал в подобные ситуации.
Он приехал прямо из города в Трептов, в ту его часть, которую нацистское правительство скорее всего не хотело показывать иностранным дипломатам: кругом зияли разбитые окна, мелькали заколоченные двери и фасады магазинов. Если какие заведения и были открыты, то они все равно не имели ничего общего с привлекательным и вылизанным центром города. Юри сбавил скорость и остановился перед узким, грязным зданием; спешившись, он затащил велосипед на тротуар, прежде чем застегнуть на замок заднее колесо. Он не был уверен, что у него найдется мелочь на трамвай, и определенно не хотел идти домой под дождем.
Человек, который управлял пансионом, скривил губу и осмотрел Юри с ног до головы с легким отвращением на лице.
— Только комната на верхнем этаже, — сказал он на медленном и снисходительном немецком. — Долго подниматься.
Он снова посмотрел на Юри, словно ожидая, что тот упадет в обморок от одной мысли о таком физическом напряжении.
Забавно, что западные люди одновременно считали, что японцы были слабыми и некомпетентными и в то же время — жестокими, вселяющими страх воинами. Юри улыбнулся и вежливо кивнул, для развлечения представив, как бы проткнул грудь мужчины синаем (2).
— Это не проблема.
Если бы они с Виктором встретились на верхнем этаже здания, у них было бы меньше шансов быть подслушанными. Юри заплатил за неделю, хотя в этом не было необходимости, и мрачное выражение управляющего смягчилось при виде рейхсмарок, которые после пересчета оказались в его руке.
Дождь не прекращался до тех пор, пока Юри не оказался дома и не развесил около радиатора промокшую насквозь верхнюю одежду, чтобы она подсохла, а затем включил радио и забрался на узкую кровать, завернувшись в одеяло для тепла. Франкоязычный диктор BBC представил какое-то произведение Дюка Эллингтона (3), и Юри, закрыв глаза, прислонился головой к стене, пытаясь забыться в нежном звучании пианино и ярких джазовых духовых. Где-то люди танцевали, наслаждались игрой на музыкальных инструментах, и ни один из них ни в коей мере не был связан со шпионажем.
Когда песня закончилась, он уже особо не прислушивался к диктору, но вскоре осознал, что она говорила гораздо дольше обычного. «Сегодня утром в доме моей кузины было так красиво, — сказала она с чистым парижским произношением. — Черный дрозд пел даже зимой».
Юри не удалось унять дрожь, даже когда он сильнее обернулся одеялом. Он встал и подошел к столу. Ранее Юри не отправлял никаких личных писем по Германии, но теперь знал нужный адрес.
***
Не было никакой гарантии, что любому письму, которое он напишет, удастся пережить весьма нелегкое путешествие отсюда до Ленинграда или даже пройти через Фельцмана, но Виктор чувствовал, что должен был написать Юрию — или хотя бы попытаться. Его почерк выглядел странным, когда он писал кириллицей: каждая буква была выведена очень тщательно, словно по-детски.
«Дорогой Юра,
Спасибо за твое письмо. Я действительно еще жив и рад услышать, что ты и Мила — тоже. Спасибо также за то, что сообщил мне о моих родителях. Мы сможем оплакать всех погибших должным образом, когда противник будет побежден.
Я уверен, что как товарищ по оружию ты понимаешь, что я не могу рассказать ничего о моем текущем положении. Пожалуйста, будь уверен, что мое сердце живет только верой в победу».
Он вздохнул. Конечно же, Юрий прочитает это как «я не убил ни одного нациста», что было правдой, но той, которая Юре бы не понравилась.
«Я также рад услышать, что ситуация в городе улучшается. Я абсолютно уверен, что вы скоро будете свободны и сможете вступить в ряды тех, кто навеки изгоняет захватчиков с нашей земли. Твоя смелость, как и всех защитников Ленинграда, — яркий и вдохновляющий пример для всех нас. Твоя бескорыстная любовь к нашим людям придает нам сил».
«Пожалуйста, не дай убить себя, — хотел он написать. — Ни за Ленинград, ни за советский народ, ни за кого-то. Ты — всего лишь мальчик». Но он мало что мог сказать полезного, кроме «пожалуйста, не надо», и это скорее всего вдохновило бы Юрия выйти и получить пулю.
