— Я не забыл о нем, — бросил Виктор с раздражением, которое не успел подавить. — Я гомосексуалист, а не трус. Ничего не случилось такого, что может помешать моей работе.
— А если японец решит сменить хозяина? Он уже предал одну страну. Если он передумает снова, а ты будешь слишком ослеплен своими фантазиями, чтобы заметить это, отправится ли наш тихоокеанский флот на черное дно океана к американскому? А если его поймают, и как только Гиммлер косо посмотрит на него, он тут же заверещит о том, как пихался с мужчиной по имени Риттбергер? Что, хочешь помереть за тяжелой работой в полосатой одежде с розовым треугольником? Я каждую секунду своей жизни думаю о том, что мне грозит, если я сделаю хотя бы один неверный шаг. Веселье — это плохая новость для тебя, Алеша…
Это какой-то бред, какое-то безумие. Фельцман не знал Юри, не знал, что тот был одним из самых смелых людей, каких Виктор когда-либо встречал, не знал, что у Юри были жесткие моральные принципы, что он ненавидел фашизм так же сильно, как любой советский солдат, и что он был обходителен, добр, предан — и заставлял Виктора чувствовать не кандалы стыда, а полет духа, и в два раза ярче, чем все то, что Виктор когда-либо испытывал без него.
Виктор не высказал ничего из этого, хотя так и подмывало. Он лишь встал со скамьи и опустил взгляд на Фельцмана, окутанного сумерками, в которых быстро таяло последнее присутствие вечерних лучей.
— Если ты дашь мне прямой приказ как мой командир, то я подчинюсь. Если нет, то тогда на сегодня все.
После чего Виктор развернулся и пошел прочь.
_______________
1. Сюки корэйсай (Осенний праздник поминовения духов Императорского рода) — празднование Дня осеннего равноденствия и благодарение за урожай, во времена существования Японской Империи его отмечали как общенациональный праздник, и это сопровождалось проведением поминальных церемоний в честь покойных Императоров Японии, Императриц и их родственников.
2. «Der Stürmer» («Штурмовик») — еженедельник, выходивший в нацистской Германии с 1923 по 1945 год.
3. 9 августа 1942 г. — в тот самый день, когда по приказу Гитлера фашистские войска должны были вступить в Ленинград, — в осажденном городе состоялось историческое исполнение Седьмой симфонии, написанной Дмитрием Шостаковичем. В том же месяце измученные голодом музыканты Большого симфонического оркестра Ленинградского радиокомитета исполнили симфонию еще шесть раз.
========== Chapter 2: Berlin, Part Two (4) ==========
Комментарий к Chapter 2: Berlin, Part Two (4)
Предупреждения: упоминание концлагерей и военных преступлений.
Что английский, что французский, раздающиеся из его квартиры, могли навлечь на Юри беду, но за английский он беспокоился намного больше, поэтому снизил громкость радио как можно сильнее, накренился над столом, прижал ухо к приемнику и одновременно попытался затянуться сигаретой в неудобной позе, что отозвалось болью в запястье. Французкие и немецкие передачи Би-Би-Си были неплохи, хотя Министерство иностранных дел явно навязало им распространение пропаганды, но самые точные новости всегда были на английском.
«А теперь всемирные новости, — сообщил диктор. — В четверг в палате общин министром иностранных дел Энтони Иденом был зачитан отчет от стран Объединенных наций о новых и диких формах угнетения, примененных немецким правительством по отношению к европейским евреям. Иден повторно зачитал отчет для прессы, и сейчас будет произведена его трансляция».
Радио зашипело мелкими помехами, когда начался отчет, и Юри покрутил настройки. В произношении Идена в равной мере отражались Итон и Оксбридж, и оно казалось каким-то родным: четкие слова и немного тягучие гласные.
«…судя по многочисленным сообщениям из европейских стран, немецкое правительство сочло лишение евреев всех базовых человеческих прав на всех территориях, где сохраняется их варварская власть, недостаточным, и теперь они исполняют часто повторяемую угрозу Гитлера уничтожить евреев в Европе. Из всех оккупированных стран их вывозят в Восточную Европу в ужасных условиях…»
Юри вдохнул дым до самого дна легких. Их услышали. Или его, или Виктора, или чеха, или изгнанное польское правительство, или какого-то другого шпиона, или сразу их всех, в разной мере. Но кто-то все-таки слушал на другом конце длинного провода.
«Те, кого забирают, пропадают без вести. Те, кто здоров, работают до изнеможения в исправительно-трудовых лагерях. Слабые остаются умирать от голода и холода, или их отправляют на массовые расстрелы…»
Голос Идена не выдавал эмоций. Такие люди, как он, специально тренировались для этого. Юри тоже имел в этом опыт, зная на своей шкуре всю угнетающую силу упрямого английского общества, и его естественные оттенки голоса, привыкшего всю жизнь говорить по-японски, совершенно не вписывались в их мир. Дома, однако, свои чувства было сложнее скрывать.
