Ставит еловый стул к очагу и просит ее сесть. Она пытается скрыть знание, что низошло на нее в тот миг, когда она его увидала. Ответ, который выскользнул из его глаз. Она видит, как сошла с Гвоздаря его плотность, как руки его теперь ему велики. Волосы стали металлом. А глаза, что намокли, когда он ее увидел, так и мокнут, бо то глаза человека состарившегося. Взгляд ее перемещается по скромной комнате, и она задумывается, давно ль погас в кузне по соседству огонь, что за день то был. Что он сказал, когда это случилось, сидел ли он, вперившись в свои руки. Он смотрит теперь на нее, словно не знает, о чем ее спросить, этот человек, в прошлом друг ее матери, дальний родич.
Наконец он говорит, ты, значит, побывала в Блэкмаунтин?
Когда не отвечает, он задерживает на ней странный взгляд.
Говорит, куда подевались твои слова.
Она не может ответить.
Он говорит, язык у тебя всегда был подвешен.
Взгляда с нее не сводит, но тут что-то, похожее на страх, чиркает по поверхности в глазах его, и не успевает она это поименовать, он хватает ее с той же старой силою, открывает ей пальцами рот. Отпустив ее, говорит, ты прости меня, но надо было проверить, что язык тебе не отрезали и что не пука ты, за мною пришедшая. Богу известно, я ждал. Слыхал я, есть в Глене женщина, которая тоже слова растеряла. Повидала она изрядно.
В глаза ей смотреть он не может, поскольку глаза ее полны вопросов. Затем встает со стула и трет здоровенные свои руки. Говорит, я не знаю… Я не знаю, что с ними сталось. Кое-где все пошло очень плохо. Очень плохо пошло и здесь, это точно. Хотя по большей части этот дом не затронуло, слава Богу. Что я повидал, не спрашивай. Сказать могу только, что этот дом был пуст, когда все худшее завершилось. То была худшая зима на моей памяти. Никогда сроду не видывал я такого. Несчастья она принесла, как никакая другая. Страсть сколько уехало из этих мест. Ушли по дорогам или же уплыли кораблем, а много кто отбыл на церковный погост, и полно на полях их было. За то время я на холм не подымался ни разу, хотя, может, и должен был, но тут было столько горя, и приходилось печься о том, что имеешь, поскольку глазом моргнуть не успеешь, и нету. Ни разу они сюда не приходили, как на духу говорю. Слава Богу, этого дома не коснулось.
Тряской рукой пробегает по волосам. Плюет в огонь.
Говорит, увидишь, один-другой богатый дом построили тут как ни в чем не бывало. Сколькие-то нажились на этом. Всегда найдутся те, кто переждет, пока все не скатится к худшему, и они тогда накупают всего, что идет по дешевке. Много славной скотины скуплено было хапугами по цене ниже нижнего. Люди распродавали едва ль не за так. Колумбо Маклафлин тот. Не знаю, помнишь ли. Просидел с мошной своей в кулаке, муслил сметливые пальцы. Разжирело хозяйство его будь здоров, ей-ей. А немалая доля домов стоит теперь пустая. Эта кузня дыма не видела два года. Раз язык твой кот уволок, я порасспрашиваю про твоих, но сомневаюсь, что добьюсь чего дельного, поскольку уже о них бы услыхал, теперь-то. И надо было б поспрашивать, мы ж кровные. Она была славной женщиной, матерь твоя. Времена были… времена ужасной неразберихи.
Он повертывается посмотреть на нее, и глаза у него светлеют. Ты очень другая стала с тех пор, как я тебя помню. Бог забрал тебя девчоночкой, а обратно прислал красивою женщиной.
Она просыпается от голоса, это ее же шепот. Встает и видит очерк Гвоздаря, тот дышит морским дыханьем у себя в кресле. Обертывает она себе плечи накидкой, отдвигает засов на двери, видит, как покойно падает свет на внахлест лежащие Гвоздаревы ладони, ноги раскинуты, стопы свернуты внутрь, рот нараспашку, словно изумленный какой-то грезой. Звериный рывок холодного воздуха, и вот она уж оставляет за спиной дорогу, что вьется вверх к Блэкмаунтин, шагает к пепельному морю, что тащит вверх ржавый нож ветра. Внезапная пара следящих за ней красных глаз среди поля, бычьи.
Слишком многие места предъявляют ей воспоминанья. Будто бы, думает она, память таилась не в мыслях, а в глубине осязаемых сочетаний предметов. Как угол дороги вдруг выдает внезапное движенье, пляску духов, каких она пытается обдурить, глазея куда-то прочь. Проходит мимо и своего призрака, идущего рядом с матерью. Некий непамятный разговор и чувство долгого и нескончаемого лета, грядущее – бескрайний простор. И у волнолома она видит некий утраченный день под позабытым солнцем. Закрывает глаза, и вот уж она собственный призрак, ныряет в воду, туда, где звук мира недвижен и есть лишь биение сердца и очерк брата проворен в воде, и, может, сейчас ты сможешь принять то, что есть.
