Она смотрит, как этот мистер Уоллес записывает к себе в реестр. Сколько вас тут?
Пятеро, сэр.
Как, говоришь, тебя зовут?
Тим Койл, сэр.
Странное дело, у меня в списке другое имя. Должно быть, это другая лачуга.
Она слышит, как перечисляет свою семью по именам.
Дылда говорит, этот человек в дверях – из комиссии помощи. Ты почему не на общественных работах? Ты ж совершеннолетний, верно? Лучшее, что ты способен сделать ради своей семьи в эти тугие времена, – зарабатывать деньги. Пойдет тебе на пользу. Отправляйся туда завтра – девять пенсов в день взрослому, а тебе будет семь, верно, мистер Уоллес? За Каваном, рядом с Фелтом. Там дорогу копают.
Второй выглядывает за дверь, прижимает платок к лицу, доводит ее до внезапности гнева.
Она спрашивает, что-то не так с домом, сэр?
Дылда глазеет на нее, а затем грохочет смехом, повертывается к человеку у двери. Мы еще втащим вас в какую-нибудь лачугу, мистер Уоллес.
Два дня докучает ей Колли. Все тыкает и тыкает в нее, голос – палка под ребра. Упрямей сучонки не знаю, жирная свиная твоя шея, задница мула без всякой…
Ой да заткнись ты, а не то я тебя выпру из дома.
Какое там слово мама употребляла,
Она глушит его голос, думает сама с собою, я правда такая? Несговорная? Слова Колли ввинчиваются тем же нож-языком, что и материны. Сара вечно ее корила – чихвостила и чихвостила, по большей части безосновательно, поскольку Грейс ничего такого не делала, просто была какая есть. Тяжкое ярмо это от матери – будто Грейс сама просила, чтоб ее родили. Мамины придирки что ни год делались хуже, словно дерево, что скручивается к изгороди, какую ему полагается защищать. Почему Колли не видит, до чего он пристрастен?
Ни словом больше с ним не перемолвится, лежит во тьме, лелеет свое горе. Ищет верное слово и находит его – несправедливость, вот что это все такое, – чувствует, как сидит это у нее на груди, боль, не похожая на тупое нытье голода.
Колли говорит, но на деньги ты сможешь купить толокна, сможешь купить хлеба.
Она думает, зачем мне опять идти в люди и прикидываться мужиком? Разве нет у меня моей свободы?
Поутру стоит она у двери. Кусачая стужа и неспешность выпрастывания ночи в рассвет, то, что неведомо, обретает несомненность, все верно себе. Она справляет нужду в лесу, слышит за кустом Колли. Вообрази, говорит он, каково оно, быть духом или дивным-пукой, болтаться призраком по округе, до чего странно им было б: ты думаешь, что спрятался, делаешь свои дела, а они сидят да смотрят…
Вдруг она решается. Как рисует этот рассвет обещанье иных миров. Облако лепится вдалеке, словно отраженья золота. Она надеется, что, пока ее нет, лачугу никто не присвоит.
Утягивает грудь старыми тряпками.
Колли говорит, хе! Я знал, что ты уступишь.
Она отправляется в путь, глядя в небо, думает о матери, о ее байках про Маг Мелл[40]. Прикидывает, каково это, жить в королевстве, где сплошь песни и смех, и многая пища, и вообще никакого умиранья. Небо теперь раскрывается некой великой рекой, зияющее синевой, несусветное. Великая перемена грядет в погоде, это чувствуется. То самое небо, каким обманывается сердце, чтобы вновь понадеяться.
Стало быть, город там все же есть. Город Каван, как его назвал доктор Чарлз. И всего в нескольких милях от лачуги.
Колли говорит, вот те на, глупая ты мук, жила у самого леса и все это время без бакуна?
Она спрашивает дорогу у какого-то вонючего мальчишки-тряпишки, и эк он ее оглядывает с головы до пят. Пошел ты, хорош пялиться, говорит она ему. Тропа от лачуги довела до проселка, а затем и до проезжей дороги, а теперь уж и до этого дремотного городка, тряпки дождь-серебра по шрамам улиц и настигающий дух хлеба. Она наблюдает, как некий господин сходит со своей коляски, предлагает ему приглядеть за лошадью, но человек на нее даже не смотрит.
Может, сейчас и весна, однако тут, спору нет, прозиманье, думает она. Кругом люди подпирают себе подбородки коленями на порогах домов и попрошайничают на каждом углу. Два костлявых мальчишки-попрошайки вроде идут за ней, она оборачивается, осклабившись, и помахивает ножом. Преследует ее в итоге неотступный хлебный запах. Запах этот имеет силу призрака, думает она. Эк пронизывает он воздух и идет за тобой, и даже суматоха проезжающего экипажа не возмущает его. Она видит собственный призрак в витрине хлебной лавки, глазеет на стопки буханок, на булки, выставленные словно дерзкие кулаки. Смотрит, как девочка-служанка выходит из лавки, фестон волос ниже плеч, дух буханки, скрытой под клетчатой тряпицей у ней в корзине, девочка идет мимо, не бросив и взгляда. Колли выхрюкивает что-то свинячье, и девочка ускоряет шаг. Каково оно будет, ограбить ее, думает она, пройти за ней до какого-нибудь проулка и стукнуть по голове.
Колли говорит, удивительно, что в лавку до сих пор не вломились, – в смысле, я тут едва ли минуту пробыл, а уже подумать про то успел три раза, – запах хлеба нам зло, этот вот печеный, хрустящий, масляно-лизучий запах имеет над нами власть, разве ж нет, – оно преступно, применять такое к обычному люду.
