Даже в тусклом свете видит она, как Барт на нее глазеет, чувствует тяжесть его взгляда, это обожание и, быть может, еще и взгляд желанья, но о том она думать не хочет. Когда отвертывается он, позволяет себе взглянуть и она, лицо его ясно в лунном свете, что сияет сквозь кровлю, и вот тут-то видит она Барта иным: сверкают усы его, кожа – призрачное серебро, словно гравюра в какой-нибудь книжке, словно он какой-то великий воин, думает она, из старинных сказок, шагнувший на этот самый склон холма. Не объяснить ей этого чувства, что в ней трепещет, она думает, может, это чувство мощи и свободы, хочет заверещать до самых макушек гор.
Говорит, ничто в мире не верно и не неверно, есть только это.
Макнатт повертывается к ней с растерянным видом. Это о чем?
Но она уж на ногах и орет на тьму. Сожги это все, кричит она. Сожги все. Глаза их луною пойманы, пялятся на Грейс, и тут Макнатт сплошь прыжок, словно понял и он наконец. Нахлобучивает рога себе на голову, присаживается в низкобедром танце, исторгает, топчась вокруг костра, звуки некоего неземного зверя. Она хватает скатерть, что своровала, и плещет ею в огне, бросает все, что взяла, в костер – слышит крик Барта, что угодно, только не подсвечники, – раму картинную вместе с изображением дерева, и детскую деревянную игрушку с колесиками, и две книги, что на миг остаются стойкими в пламени, пока не занимаются.
Песня их спета с вершины небес и катится вниз по безмолвным горам к дуракам, спящим в своих постелях, и тут Барт встает, словно охвачен внезапным гневом, и оживает в прыжке, и все трое выплясывают все это прочь, а луна подглядывает за ними сквозь руки деревьев, пляшут они танец, кой есть смех забвенья, смех, что вытрясает всю боль, смех, который из тебя сотворяет бога.
Тянутся долгие дни в небылицах, что выплетает из устной кудели своей Макнатт. Байки отваги и войн, бойни в четырех провинциях, его собачьих днях в Голуэе, о старой полоумной монахине, что таскалась за ним, чтоб снял он с нее одежды. Умолкает он наконец из-за зрелища, от какого белеет: два очертанья, замеченные неподалеку в тумане. Эк они вроде как не идут, но зависают, скользят мимо, как скрутки дыма. Затем их становится три, и ее сердце предупреждает барабанно, бо кто знает, что они такое, констебли или солдаты, а может, просто люди прохожие, но Барт держит пистолет наготове, а она – охотничье ружье и прикидывает, как ей целиться, Макнатт же к оружию своему не прикасается, а садится как человек, которого догнала хворь.
Когда фигуры минуют, Барт напускается на Макнатта. Говорит, ты чего ружье не заготовил?
Макнатт шепчет, в этом месте водятся призраки, я знаю.
Она слышит, как вылетают у ней изо рта слова. Кто б мог подумать, что ты такой суеверный? Это ж глупые разговоры, да и только. Те люди тут могут нас искать.
Насмешка выболтана прежде, чем успевает продумана быть и проверена. Барт повертывается глянуть на нее, и она не в силах понять, что́ говорит его взгляд. Думает, иногда нечистый ждет на дороге и идет с тобой рядом, а бывает, что нечистый ждет у тебя в голове и сует тебе мысли, чтоб ты их сказал.
Макнатт откидывается назад, руки на коленях долги, сапожищи раскинуты в стороны, словно все ему нипочем. Затем ухмыляется ей. Играй покамест, королева-пиратка, да держи любовничка своего за годную руку.
Барт говорит, возможно, пора нам в путь.
Они взбираются на вершины, высматривают в унылом вечернем свете движенье. Ничего, кроме болот и камней да ветра, что стонет о древнем одиночестве. Трясогузка поблизости со своим посвистом. Колли запевает.
Колли!
Они следуют тропою вниз через болота, что погодя возносятся к лесам, и оттуда открывается вид на низины. Юг – лоскуты зелени, словно великие поля Ирландии сшили воедино, думает она.
Барт говорит, совсем другие там края. Здесь вон богатейшие усадьбы Ирландии.
Макнатт говорит, видал я получше подворья у крестьян в других округах, но в любом разе понимаю, о чем ты.
В одиноком овраге находят они грубую лачугу. Стены скорее глина, чем камень, кровля перекрыта нарубленными ветками, из которых сочится жидкий дым низкого огня. Они прячутся и наблюдают движенья юного отшельника, вид у него голодный, он долго сидит на камне, просто крестясь. Макнатт говорит, такого никто не хватится.
