— Прежде всего, разрешите сделать одно пояснение, — продолжал он. — Я пришел сюда не для того, чтобы обратиться к вам с вопросом и просьбой, которых вы столь боитесь. В этом отношении будьте совершенно спокойны.
Молодая девушка потупилась в сильнейшем изумлении.
— Господин фон Бернек... я, в сущности, совершенно не знаю...
— Вы знаете, о чем я говорил, — спокойно прервал ее Ульрих. — Вы, кажется, и сами не имеете представления о том, насколько ясно видно „нет“ по всему вашему существу. Вы сказали это слово уже вчера, и этого довольно.
Паула была поражена — она услышала не то, что предполагала, но вместе с тем поняла, что ей не избежать предстоящей беседы. Поэтому она, не глядя на Ульриха, спросила:
— Вам это сообщила госпожа Альмерс?
— Нет, тетя ничего не говорила мне. Вероятно, она вообще не сообщит мне о вчерашнем разговоре, так как вела его вопреки моему желанию. Я определенно просил ее предоставить это дело мне, но, несмотря на это, она все же вмешалась в него, хотя подобное вмешательство, в сущности, должно было послужить во вред. Вчера я пошел обратно за своей записной книжкой и стал случайно в передней свидетелем всего разговора.
— Вы все слышали? — воскликнула молодая девушка, и лицо ее внезапно залилось густым румянцем. — Если бы я предвидела это...
— То были бы менее откровенны, — добавил Ульрих. — Я неправильно судил о вас, Паула! Я думал, что мой Рестович и все состояние в ваших глазах имеют столь большое значение, что вы из-за них согласились бы стать моей женой. И именно это предположение сковывало до сих пор мои уста по отношению к вам. Я боялся не вашего отказа, а... согласия. Я был несправедлив к вам. Вы мужественно защищали себя и свою свободу от нелюбимого мужа, которого вам хотели навязать. Это была тяжелая минута для меня, но я... благодарю вас за эту правду.
Паула слушала с возрастающим смущением. Так вот какое подозрение заставляло его молчать! Значит, вот что явилось причиной его отчуждения и молчания, так глубоко оскорблявших ее! Медленно и робко подняла она глаза и взглянула на Ульриха; он был бледнее обыкновенного, но суровое выражение исчезло с его лица, на нем был лишь отпечаток серьезного спокойствия.
— Вы не услышите ни звука о моем предложении, даю вам свое слово в этом! — продолжал он. — Но я не мог допустить, что останусь пред вами в том свете, в каком вы видели меня вчера. У вас не лежит сердце ко мне, это я понимаю. Но вы не должны более бояться меня! Можете вы это обещать мне?
— Да, — ответила молодая девушка, глубоко переводя дух, и действительно испытывая уже не страх, а чувство, близкое к стыду.
По лицу Бернека пробежала легкая улыбка при этом тоне, бессознательно выдававшем пробуждающееся доверие, но она быстро исчезла, и у него снова появилось обычно серьезное выражение.
— Так заключим же мир; ведь теперь мы это можем, конечно. Я помешал вам, но вечер так прекрасен, а к тому же у меня слишком редко бывает минута отдыха. Не подождем ли мы здесь заката солнца? — и Ульрих указал рукой на скамью возле церкви.
У Паулы не хватило мужества отказаться. Она последовала за ним почти машинально, и они оба сели на скамью. Удивительное свидание! Человек, которого ее вчерашние слова должны были бы смертельно оскорбить, теперь сидел совершенно спокойно рядом с нею! Он, кажется, и вправду не гневался на нее, а ей почему-то казалось, что он имел на это полное право.
Медленно таяла заря на небе, а вместе с нею угасало яркое сияние, заливавшее пламенем и оживлявшее горы и леса; теперь они снова стали суровыми, темными, да и на озере все более сгущался туман. Сумерки ткали свой мечтательный вуаль.
Помолчав несколько секунд, Ульрих снова заговорил:
— Так, значит, вы хотите покинуть мою тетю?
— Как только мы вернемся в Берлин. Она сама указала мне на предстоящую разлуку, и я...
— Вы вздохнете свободно, всей грудью, когда, наконец, разорвется цепь, угнетавшая вас, — перебил ее Бернек. — Вы, кажется, боитесь сознаться мне в этом? А я это уже давно предвидел, так как отлично знаю свою тетю. Она — очень умная женщина и по-своему желает добра, в особенности мне. Но она постоянно забывает, что и у других людей в груди есть кое-что, похожее на сердце; с ним, бедняжкой, она не считается, а вот из-за него-то как раз иногда и рушатся самые умные планы...
В этих словах чувствовалась горькая насмешка, однако они выражали именно то, что приходилось изо дня в день испытывать Пауле, в чем она едва сознавалась даже самой себе.
