Несомненно, даже не взирая на все это, он получил бы ее согласие — умная тетка, конечно уж, позаботится о том, чтобы ее протеже в этом случае тоже проявила свое „благоразумие“, но именно такого „да“ он и опасался. Значит, сон о счастье, ярко светившийся в его душе, при пробуждении обнаружит только холодный прозаический расчет?
Он знал, что это будет так, и понимал, что вечное подозрение и неуверенность не дадут ему ни на минуту покоя. В каждом слове любви, в каждой улыбке он будет видеть только ложь и поведет жизнь мученика с молодой женой, браком с которой будет обязан лишь своему богатству.
Ульрих резко выпрямился, словно желал этим отогнать мысли, показывавшие ему „счастье“ в таком свете, и мрачно произнес:
— А быть может, и лучше, что так случилось. По крайней мере, это раз и навсегда кладет конец глупости... и мечтам!
III.
Погода и на самом деле прояснилась. Туман еще держался в долинах и на озере, но горы вырисовывались уже вполне ясно, и солнце пробилось сквозь облака. Оно уже близилось к закату и наполняло своими красноватыми лучами комнату, выходившую на террасу.
Разговор за чайным столом был не особенно оживлен, его вела почти одна тетушка Альмерс; Ульрих по обыкновению молчал, а Паула почти не вмешивалась в разговор. И вправду она была, здесь, в доме, совсем иной, нежели вне его, в свободной беседе со старым слугой: растрепанные волосы были тщательно причесаны, мокрый костюм заменен легким, светлым летним платьем, а маленький розовый ротик, еще так недавно весело болтавший и смеявшийся, теперь молчал до крайности степенно. Тетушка умела приучать к „приличиям“ всех своих окружающих; Паула была ее протеже, дочь ее подруги юности, но частенько чувствовала, что ее покровительница, в сущности — ее барыня-хозяйка.
Только здесь, в Рестовиче, проявилась некоторая перемена. Вообще, молодой девушке не было дозволено одной делать долгие, длившиеся по несколько часов прогулки или весело болтать с Ульманом, пока общество тетушку разделял Бернек; теперь же это было разрешено ей. Правда, Паула и понятия не имела о том, что госпожа Альмерс видит в ней будущую невесту для своего племянника и считается с этим. С легкомыслием юности она принимала эту особенную доброту и внимательность, как подарок, не задумываясь над их причиной.
Наконец в разговоре коснулись Рестовича и разных обстоятельств, относящихся к нему, — единственной темы, при которой и Ульрих становился несколько общительней. Он достал свою записную книжку и стал перелистывать ее, чтобы ответить на какой-то вопрос тетки, и наконец произнес:
— Совершенно верно — я заплатил за это имение до смешного мало; у нас, в Померании, за эту цену купишь лишь очень скромное имение. Но мой предшественник тут поступил точно так же, как и все остальные члены его сословия. Когда он получил это имение по наследству, оно было уже сильно задолжено, однако это обстоятельство не помешало ему в его удовольствиях. Он хозяйничал тут по прежнему образцу, устраивал охоты, пиры и вел широкую жизнь с целой армией гостей. Служащие делали то, что им было угодно, и при этом крали, что только могли, пока, наконец, не наступил момент, когда дальше так идти не могло. Тогда имение было попросту назначено к продаже с аукциона. Это был самый крайний момент, чтобы оно было взято в твердые руки. Мне понадобятся еще лет пять, чтобы Рестович стал тем, чем он может и должен быть.
— Но надеюсь, ты не будешь столь долго сидеть здесь, словно прикованный к своему порогу, — заметила тетка. — Теперь, летом, ты, правда, страшно занят, так что и передохнуть не можешь, я вижу, как ты целый день и верхом, и в экипаже разъезжаешь по своему имению и всюду распоряжаешься, но рассчитываю, что зимой ты обязательно навестишь меня, ведь тогда у тебя довольно свободного времени.
— Вряд ли, тетя, — ответил Ульрих, пожимая плечами. — В Рестовиче недостаточно хозяйничать; необходимо править им, как маленьким княжеством, и я не могу спускать натянутые вожжи. Пока я еще веду войну со своими людьми, никак не могущими приучиться к дисциплине и порядку. Фрейлейн Дитвальд только что была свидетельницей не особенно приятной сцены, разыгравшейся у меня с одним лесником. Правда, для меня это не представляет чего-либо нового.
Он взглянул на молодую девушку, словно ожидая от нее каких-либо слов по этому поводу, однако Паула как будто была очень занята чайным сервизом и не сказала ничего. Альмерс заметила это с неудовольствием и, конечно, сочла это за робость со стороны молодой девушки, однако тут же решила, что нельзя так относиться к этим редким случаям сближения и что пора помочь положению разъяснением его.
Что касается Ульриха, то он придал этому лучшее, более правильное значение: он видел, что ему еще не прощено его „бессердечие“ в отношении Зарзо, однако не сделал попытки настроить Паулу иначе, а попросту заявил, что должен немедленно поехать на осмотр леса. Он коротко простился со своими гостьями и ушел.
