В те два дня, пока шла подготовка к отъезду, он почти не виделся и совсем не разговаривал с женой и, покидая Монтрайт, был уверен, что она по-прежнему боится его гнева. Барону было неприятно видеть Элизабет притихшей и расстроенной, но он, не уставая, твердил себе, что урок пойдет ей на пользу. Если жена научится осторожности, значит, будет оправдана ее мука и боль. И хотя он скрывал свои истинные чувства, перед отъездом не удержался, прижал Элизабет к себе и крепко и страстно поцеловал.
Элслоу с изумлением наблюдал прощание супругов. Он всегда считал внучку девушкой умной и теперь не мог понять, почему за холодной внешностью мужа она не способна разглядеть истинных чувств. Любовь лучилась в его глазах, и всякий мало-мальски здравомыслящий человек догадался бы, что Джеффри без ума от жены!
В прошлом в Элизабет, как в зеркале, отражались черты характера деда, а теперь она вела себя, словно забитый звереныш, а не свободолюбивая тигрица, какой выросла на глазах у Элслоу.
В конце концов старик решил вмешаться, хотя и понимал, что это не его дело. Он хотел видеть девочку своей дочери счастливой.
«Да, – подумал он, – в известном смысле мои мотивы можно посчитать эгоистичными».
День тянулся необыкновенно долго. Элслоу предоставил Элизабет самой себе и дождался вечера, когда они встретились за столом в опустевшем зале. Джеффри забрал с собой половину воинов, в том числе и Роджера, нового приятеля Элслоу, и после привычного шумного веселья в замке установилась тишина.
– Вызываю тебя на партию в шахматы, – объявил дед, когда оба покончили с едой.
– Душа что-то не лежит к игре, – тяжело вздохнула девушка.
Теперь, когда Джеффри ее не видел, она дала волю меланхолии, и, как догадывался Элслоу, даже наслаждалась собственным унынием.
– Душа здесь совершенно ни к чему, – перебил он внучку и принялся вытаскивать фигуры из деревянного ящичка. – Для игры достаточно головы. Хотя ее не мешало бы использовать и в других случаях.
– Речи прямо как у мужа, – удивилась Элизабет. – Выкладывай начистоту, чего ты добиваешься.
Она подозрительно посмотрела на деда. Двинув вперед пешку, она попыталась сосредоточиться на игре.
– Ты позволяешь сердцу руководить своими действиями, – заметил сладким голосом Элслоу. Он намеревался разозлить Элизабет и теперь по выражению ее лица видел, что это ему удалось.
– Нет!
Не обращая ни малейшего внимания на ее возмущение, Элслоу хладнокровно съел ее пешку:
– Не пытайся дурачить старика, девочка. С тех пор как уехал муж, ты впала в жуткую тоску. Ходишь кругами, голова опущена на грудь, поговорить с тобой невозможно. Любовь не должна быть настолько жалостливой.
– Жалостливой?! Это я-то жалостливая?
– И не попугайничай! Ведешь себя, как твои собаки третьего дня, – заметив раздраженный блеск ее глаз, Элслоу улыбнулся.
«Какое удовольствие получает Джеффри от пикировки с женой, – подумал он, – если Элизабет так легко вспыхивает!»
– К чему ты клонишь? – нетерпеливо спросила девушка и сделала необдуманный ход конем.
Старик поспешно забрал фигуру, и от досады внучка забарабанила пальцами по доске. Если не сконцентрироваться, дед быстро одолеет ее в этой партии.
– Скажи, и покончим с этим, чтобы я могла сосредоточиться на игре. Я била тебя раньше и побью сегодня.
– Ха! – ухмыльнулся Элслоу. – Не пугай! Ведь у тебя душа не лежит к игре.
– Душа здесь ни при чем, – парировала Элизабет, наблюдая, как он забирает еще одну пешку.
– Ты призналась мужу, что любишь его? – неожиданно спросил старик.
Вопрос обрушился на Элизабет, как ястреб на ничего не подозревающую невинную жертву.
– У меня нет ни малейшего желания обсуждать мужа. – Девушка уставилась на доску, стараясь прогнать неприятные мысли и сменить тему разговора.
Но Элслоу ей этого не позволил. Его кулак обрушился на стол, разметал фигуры, заставив Элизабет подскочить.
– Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, – потребовал он. – Не забывай, что я старший в роду, и если желаю с тобой обсуждать какой-то предмет, тебе остается только повиноваться. – Голос сакса прогремел под сводами зала, как гром.
– Отлично! – Его гнев застал внучку врасплох. – Не знаю, как ты догадался об этом, – она тряхнула головой, видя, что дед намеревается ее перебить, – но я действительно люблю своего мужа. Люблю!
– И поделилась с ним своими чувствами?
– Да, призналась. – Элизабет расставила фигуры на доске, восстановив прежнюю позицию. – Твой ход.
– Пойду, когда будет нужно, – на этот раз мягче сказал Элслоу. Девушка подняла глаза, пытаясь отгадать настроение деда. – Джеффри обрадовался?
Вопрос разбередил рану и дал выход ее возмущению.
– Нисколько. – Поспешный ответ Элизабет и ее болезненная гримаса не оставили у Элслоу ни малейших сомнений. – Джеффри не волнует любовь и не интересуют чувства, – быстро выговорила она и, заметив, как недоверчиво взлетели у деда брови, добавила:
– Это его собственные слова. А мне остается приберечь свои чувства для наших детей. Любовь же подтачивает дух и мешает выполнению долга. Знаешь, дед, мой муж – самый черствый на свете человек… если только дело не касается ругани.
