— Господа, — произнёс он, оглядывая присутствующих офицеров своими круглыми, навыкате, глазами. — Скажу вам прямо и безо всяких обиняков: служить Павлу — то же самое, что танцевать на вулкане. Горе тому, кто, целуя его руку, не грохается на колени с таким стуком, каким солдаты ударяют прикладом о плац. Так, год назад господин Спренгпортен, первый министр и генерал, был отправлен под арест за то, что поцеловал руку короля чересчур небрежно. Целые дни Его Величество проводит в учениях и вахтпарадах, ругаясь и топая ногами; и ты можешь быть обласкан вознаграждён, увешан орденами, а на следующий день, ошибившись в экзерциции или форме, лишён всего и сослан в Лапландию!
Смешки и перешёптывания в зале стихли; офицеры со всем вниманием слушали оратора, в отличие от них, представлявшего, за кого они подняли оружие.
— Вместо серьёзных дел король с пылом занимается мелочами военной службы. Форма шляпы, краг, воротников, цвет плюмажа, высота сапогов, гетры, кокарды, косички и портупеи — вот чем он занят целыми днями. Абовский батальон явился на смотр с косами неуставной длины — прямо с плаца его маршем отправили в Лапландию! Однажды первый гатчинский баталион вывели навахтпарад; я при сём присутствовал в качестве зрителя. От действия узких панталон «луки Амура» некоторых молодых солдат приняли натянутое положение, да так, что это стало заметно; король приказал им переместить сей предмет единообразно, на левую ляжку!
Из собрания офицеров послышались перешёптывания и смешки.
Ростопчин меж тем продолжал. Чего-чего, а страсти к буффонаде у него было в избытке.
— Совершенно нелепым является страсть короля к истреблению круглых шляп, жилетов и фраков. Я сам, признаюсь, был на волос от беды, и лишь чудо божие и молитва доброй моей матери спасла меня от бед и напастей.
Как только дали мы присягу воцарившемуся государю на верность службы, всем объявили приказ не надевать кроме мундира другого платья. Однажды я не исполнил приказа; надел теплую кирейку*, голову прикрыл конфедераткой** a-la-Костюшко, и пошел по Северной эспланаде к Сенатской площади. Я прошел благополучно, без страха и опасения, до самой Сенатской площади, не встретил даже ни одного обезшляпенного и оборванного, но на самой площади увидел ильный натиск полиции на носителей круглых шляп, фраков и жилетов. Первая мысль у меня была уклониться благовременно от нашествия. Я вспомнил об указании не надавать другого платья кроме мундира, не отлучаться без приказания из дворца; меня пугала и конфедератка на голове. К счастию моему, я был в 10 шагах от двери лучшего друга моего, Сергея Васильевича Козицкого, снимавшего там квартиру у почтенного чухонца и юркнул к нему, как чиж в дупло. Хозяин велел подать трубки и кофе и мы, будучи вне опасности подвергнуться оскорблению полицейских солдат, смотрели в окно на героев-полицейских, обдиравших добрых гельсингфорцев, и не могли удержаться от смеха! Чего там только мы не нагляделись! Один, лишенный шляпы, удостоенный изорвания фрака и жилета, в недоумении, что с ним сделали, ограждал себя знамением креста; вступивших же в спор и состязание с полициею героев приветствовали полновесными ударами палкою. Жалобам не внимали, суда не давали, а из бока или спины награждения полученного не вынешь, — это такой формуляр, которого никакая власть не может выскоблить: что на спине или на боку оттиснуто, с тем и в могилу ляжешь.
Друг мой, Козицкий, видев усердное исполнение особого повеления, сказал мне:
–?Я вас, Фёдор Васильевич, не выпущу от себя до темной ночи; вероятно с ночною темнотою буря эта позатихнет, и вы благополучно в санках дойдете в полк. Я охотно согласился на предложение и остался у него до вечера.
Василий Алексеевич Плавильщиков знал уже об объявленной войне врагам отечества; ему сообщил эту тайну знаменитый наш Иван Афанасьевич Дмитриевский, который рано утром был у военного губернатора, Николая Петровича Архарова, видел собранное войско на истребление шляп и изуродование фраков и жилетов и слышал все распоряжения и наставления, данные предводителям: наступать смело, действовать решительно, без пардона. В. А. Плавильщиков давно уже послал слугу к театральному бутафору (покупщик всех потребностей для сцены) просить какой-нибудь старой театральной трехугольной шляпы; если бы кто предложил 100,000 ? за трехугольную шляпу, то и тогда не мог бы получить ее: во всех лавках, шляпами торгующих, и о заводе трехугольных шляп помысла не было. Слуга Плавильщикова замедлил; вот уже два часа пополудни, а слуги еще нет! В тогдашнюю эпоху всякая безделица наводила беспокойство; но скоро мы услышали большое словопрепирание, крик и всегда сему сопутствующую брань. Мы оба потихоньку сошли с лестницы, приложили уши к двери, чтобы дознать причину словопрения и услышали следующий разговор:
Слуга Козицкого вскричал: «Да что вы за бестолочь, не пускаете меня в дом, где я живу; меня посылал мой господин вот за шляпою, видите вот она, он меня дожидается».
