Диего Веласкес, проваливаясь и спотыкаясь, шел по изрытой замле к машине парламентеров. Лючино был ублюдком, но, увы, не идиотом и встал так, что снайперы достать его не могли. Оставалось только выманивать на живца. Капитан подошел к заранее примеченному холмику и встал, ожидая. Лючино не мог знать, что в двух метрах отсюда начинался ход сообщения, выводящий в небольшую складку местности, по которой можно было выйти на вторую линию обороны. То есть теперь уже первую. От машины парламентеров в сторону капитана пошел культист в своем дурацком балахоне. Диего медленно поднял лазган и дал предупредительную очередь.
— Я буду говорить только с Лючино, — заорал карминец. Культист вернулся к машине и еретики стали совещаться. Наконец один из предателей в грязном балахоне толкнул бывшего полковника в сторону капитана. Тот брезгливо сморщился и, обходя трупы, пошел к Диего.
Когда Сальваторе прошел сотню метров, в микробусине почти одновременно раздались два щелчка. Снайперы сообщали о готовности. Капитан подождал, пока предатель приблизился еще метров на двадцать, и длинным прыжком ушел за возвышенность. Он не видел, как вспыхнуло преломляющее поле, отражая импульсы лонгласов, но мат снайпе-ров в наушнике и вопли Лючино заставили злобно выматериться.
Когда капитан вышел к своим окопам, его ждал Юрий.
— А ведь я почти тебя пристрелил, — задумчиво сказал он. — Бойцам своим спасибо скажи, не дали. Объяснили…
— Бывает, — равнодушно ответил Диего.
— Понимаю, счет к Лючино у тебя большой. Жаль, что не вышло.
— Еще доберусь до него.
— А ты выжить надеешься? — С ироничным изумлением спросил Лукиарий.
— Я знаю, что выживу. Мне на роду написано выйти в отставку полковником. А я пока только капитан, — карминец всмотрелся в ошарашенное лицо Юрия и, расхохотавшись, хлопнул его по плечу.
Траншеи окутала ночь. У костров, разведённых из посечённого осколками кустарника, сидели выжившие солдаты, кто-то зашивал форму, кто чиркал карандашом на бумаге. Не-которые молились. Кто-то чистил штык. А большинство просто спали, измученные боем.
А в госпитале стоны раненых смешивались со звуком отходных молитв, звяканье извле-чённых осколков о тазы, со скрипом зубов…
— Лена, уходи с нами, ты им ничем не поможешь! Ничем!
— Витенька, ты хороший, но глупый.
Одиннадцатая рота бывшего шестого Карминского и девятая отдельная Сиринского сто шестьдесят пятого паковали рюкзаки.
Хмурые офицеры, уже получившие последние приказы, обходили солдат, не громко окрикивая солдат.
Наконец, джунглевые бойцы выстроились в цепочку и неслышным шагом устремились к дальней полоске леса.
И только Капитан Веласкес внезапно задержался возле госпитальной палатки.
— Госпожа Елена, это вам…
На узкой, грязной ладони застыл образок.
— Это сёстры в смерти. Когда на их планету пришли ксеносы, они отказались эвакуироваться и до последнего обороняли храм. Ни одну из них не смогли взять живой. Говорят, что они из Света Императора, даруют благословение тем, кто остался на своём… Кто… — слова колом застревали в горле у циничного вояки. — Кто остался на посту… До смерти,-
Карминец махнул рукой, развернулся всем корпусом и скорым шагом устремился за своими бойцами.
И уже на пределе тренированного слуха уловил шёпот: — Благословляю и я…
В конце цепочки шёл бывший полковой комиссар Лукиариев, а теперь — комиссар сводно-го джунглевого батальона. И в голове пульсировала болью фраза, выдавленная сквозь булькающую в груди кровь:
— Витя! Героизм — это первый признак непрофессионализма. С тобой, когда вы доживёте до возвращения наших, у этих ребят будет шанс оправдаться, без тебя — нет. Здесь остаются те, кто не может уйти. Мы все уже в свете Императора. Не серчай, сынок, но нам уже выстрелы в затылок не нужны, равно как и напыщенные речи… Ступай…
И холодеющая рука сжала пальцы. Благословляя и укрепляя.
Ни умирающий Чапай, ни комиссар не могли знать, что этот рейд войдет в легенды и, сплавив крысиную дерзость и изворотливость со стойкостью лукиариев, породит сперва отдельную роту, а потом — батальон, бойцы которого будут с гордостью носить имя ‘Лесные Крысы’. Правда, назвать то, что творил батальон, подвигом язык повернется не у многих.
Утро прорезал грохот сотен барабанов. Завывания культистов вторили им, рвя барабанные перепонки. Живая волна хлынула к траншеям….
И в гуще этих звуков, давящих к земле и рвущих на части голову, вдруг зазвенела медь труб, запела флейта, подхватил песнь помятый фагот!
И над изорванной, измученной землёй плавно, неторопливо и грозно поплыли звуки ста-ринного марша, и как будто величественная седая женщина со старой Терры, прощаясь со своими сынами, пела сама земля, отдавая их небу….
С звенящим шелестом скользнула из ножен сталь офицерского палаша, и как лучи света блеснули семьдесят трёхгранных штыков!
И вот взвыл пиломеч отца Калеба, разрывая очередного врага…
Вот Митрий с горловым рыком поднимает на штыке и перебрасывает через голову ещё визжащего хаосита…
