Видимо, Тьма решила, что разговор у них ещё не закончен и вернула девушку из землянки не в постель, а всё в тот же тронный зал.
— Что почему? Почему он оправдаться не попытался? — в голосе Богини явно насмешки было больше, чем сочувствия. — А ты бы поверила? Да и не в этом дело. Ему, лорду Харрату, оправдываться? Может даже клясться чем-нибудь таким, жутеньким? За то, чего он не делал? Более того, пытался не допустить? Ты в своём уме, милая?
— Я же оправдывалась. И клялась…
Даже на вкус самой Архи прозвучало это обиженно.
— Ну, ты у нас вообще мастерица обещаниями разбрасываться. Ладно-ладно, не вскидывайся. Не разбрасываться. Просто клятвы давать. Так тебя устроит?
— Зачем вы это всё… — ведунья неопределённо повела рукой, — …показали?
— Вариант, что я беспокоюсь и очень переживаю за вашу любовь, не подходит?
Ведунья прикусила губу и промолчала, живо заинтересовавшись узорчатыми жилками на мраморных плитах.
— Ясно, не подходит. Хотя, ты зря в моей правдивости сомневаешься. Между прочим, я не вру. По крайней мере, без особой необходимости. Но старик прав был.
— Какой старик? — не поняла лекарка.
— Ну, тот дедан на шаверском спектакле. В смысле, на жертвоприношении. «Знаешь, в чём главная сложность что Света, что Тьмы? Скука! Бесконечная и такая же вечная, как и они сами», — последнюю фразу женщина озвучила дребезжащим стариковским и очень знакомым голосом. — Именно что скука меня одолевает, милая. Одно и развлечение — за вами наблюдать. А, поверь, романы между хаш-эдом и полукровкой случаются нечасто. Скажем, с регулярностью раз в тысячу лет. Естественно, мне интересно. И это всё так переживательно!
Тьма жеманно приложила руку к груди.
— Тот старик… Это тоже вы?! — выдохнула ведунья.
— Я, я. И старик я, и статуя тоже я. Всё я.
— И вас развлекает, что…
Договорить лекарка просто не сумела. Задохнулась, подавившись словами. А как описать Дана, распятого на алтаре? Жреца с кривым ножом, собственную беспомощность, белые от бешенства глаза Адина? И боль. Их общую на всех боль.
— Развлекает, — призналась Тьма, оказавшись близко. Так близко, что её бедра едва не прижимались к Архе — ведунья даже чувствовала тепло чужого тела. — Но не в этом дело, девочка. Наше время уходит — меня, Света. А время Матери прошло ещё раньше. Вы перестаёте в нас верить. Медленно, по капле в столетие, но перестаёте. И наступит момент, когда наше всевластие ограничится вечностью по ту сторону, после жизни. Вы останетесь одни, без помощи. И поэтому уже сейчас обязаны учиться справляться самостоятельно. Свет пытается продлить собственное существование. Я же учу независимости. И да, иногда от этого бывает больно.
— При чём тут я? — пискнула ведунья. — Мы при чём?
Тьма, возвышающаяся над лекаркой почти на голову, крепко обхватила пальцами подбородок Архи, заставляя смотреть на лицо, закрытое вуалью.
— Вы — ничто, крупинки, песчинки. Но лавина всегда рождается от одного камешка. А то и просто от крика. И таких камешков у меня много, очень много. Вы только одна горсточка из этой горы. Но всё равно не хотелось бы в вас разочаровываться.
Женщина отпустила Арху и тут же оказалась сидящей на троне. Не на ступеньке у подножья, а в самом кресле. Величественная, царственная, будто слепленная из мрака. И выросшая в размерах раз в двадцать.
— Иди, — прогремел голос, который опять был повсюду. — И постарайся меня не разочаровать. Тем более что моё благословение с вами. Теперь ты не сможешь сказать, что я слишком жестока к детям своим.
— Но что мне делать-то? — прошептала лекарка. — Наверное, надо что-то такое совершить или…
— Драконов нынче не завезли, — усмехнулась Тьма опять вполне обыкновенно. — Да и на роль спасительницы мира ты не тянешь. Ступай себе и живи, как жила. Могу тебе посоветовать только не помирать раньше времени.
Арха проснулась рывком и открыла глаза уже сидя на постели, обеими руками прижимая к груди одеяло. Сердце под рёбрами колотилось так, будто решило продолбить себе путь на волю.
— Что с тобой? — глухо спросил Дан.
Хаш-эд оседлал стул, повернув его спинкой к кровати. И поставив у самой двери — шагах в пяти от постели. Когда ведунья вскочила, демон даже не шевельнулся. Так и сидел, глядя на лекарку исподлобья.
— Ничего, — пробормотала Арха, сухим языком облизывая такие же пергаментные губы. И обеими руками зачесала волосы назад. На висках пряди были мокрые. — Просто сон.
— Не слишком весёлый? — предположил хаш-эд.
— Не слишком, — буркнула лекарка, откидываясь на подушку. И, подумав, спросила, очень стараясь, чтобы голос звучал совсем не заинтересованно. — Что-то я не помню у тебя такой рубашки. Свою позабыл где-то?
На самом деле, сорочка как сорочка. Обыкновенная, форменная, такие даже Адаш носил. А поскольку ведунья их белье не стирала и уж тем более не штопала, то одну сорочку от другой она отличить не могла.
Рогатый покосился на собственную грудь под расстёгнутым мундиром и глянул на лекарку ещё мрачнее.
— Я ночевал вместе с Адашем.
Кажется, Тьма иногда тоже ошибается. Это очень даже походило на оправдание.
