Вечером после расстрела мы с Томасом отправились в казино. Офицеры АОК оживленно обсуждали события дня; они поздоровались с нами вежливо, но с заметным смущением и неловкостью. Томас сразу вмешался в беседу; я отступил к оконной нише и курил в одиночестве. После ужина споры возобновились. Я заметил военного судью, днем разговаривавшего с Блобелем, он был особенно возбужден. Я присоединился к остальным. Как я понял, офицеры не имели ничего против самой операции, возмущение вызывало присутствие такого количества солдат вермахта и их участие в расстреле. «Другое дело, если бы им приказали, — напирал судья, — иначе это недопустимо. Это позор для вермахта». — «Почему? — обронил Томас. — Что же, СС могут стрелять, а вермахту не разрешают даже смотреть?» — «Не о том речь, совсем не о том. Важен порядок. Подобные задачи неприятны всем. Но исполнять их должны только те, кто получил приказ. В противном случае военная дисциплина просто рухнет». — «Я готов поддержать доктора Нойманна, — вступил Нимейер, офицер абвера. — Это не спортивное мероприятие. А люди вели себя, как на скачках». — «Однако, герр оберстлейтенант, — напомнил я ему, — АОК согласился публично объявить об операции. Вы даже одолжили нам свои подразделения». — «Я вовсе не критикую отряды СС, выполняющие труднейшую работу, — защищался Нимейер. — Действительно, мы всё обговорили заранее и согласились, что публичная казнь послужит наглядным примером гражданскому населению, которому полезно воочию увидеть, как мы крушим власть евреев и большевиков. Но все зашло слишком далеко. Ваши солдаты не должны были давать винтовки нашим». — «А ваши, — резко парировал Томас, — не должны были эти винтовки выпрашивать». — «По крайней мере, — воскликнул судья Нойманн, — надо поставить вопрос перед генерал-фельдмаршалом».
