— Ничего, - улыбнулась она, поправляя кружевную свою накидку, - не объест. Да и кроме того, мне иногда подбрасывают деньжат специально для него.
— Кто же? - удивился я.
— Ваши ребята, - сказала она. - Кто же еще? Блатные.
— Но почему?
— Люди ведь не без сердца, - резонно ответила вдова, - жалеют! Видят: некуда бедняге податься. И потом… - она помедлила, дымя сигареткой. - Почти у каждого, если вдуматься, есть в семье свои репрессированные, взятые за политику. Один потерял родителей, другой - дальних родственников. Глядя на этого, каждый, вероятно, думает о своем…
— Что ж, - сказал я, думая о своем. - Раз такое дело… Мы тоже не без сердца!
Я достал несколько кредиток и швырнул их на середину стола. Ко мне сейчас же присоединился Солома.
Отсчитывая деньги, старый медвежатник проговорил с усмешечкой:
— Жалко мне этих политических. Власть их гнет, в порошок перемалывает, а они… Ничего они не могут, ни к чему неспособны. Только слова говорить горазды; это, конечно, неплохо. Но иногда ведь нужны и дела!
— Вот, вот, - подхватил Гундосый, - ты правильно сказал. Нужны дела.
И он наотрез отказался внести свою долю.
— Этот замполит, я вижу, неплохо устроился, - заявил он гнусаво, - сидит себе на всем готовом, как мышь в кладовой… Нет, братцы, так не годится! Да с какой стати я должен его содержать? В честь чего? Мне гроши даются ведь не задаром, я за них ежемесячно свободой рискую, шею свою - вот эту! - под хомут подставляю… Пущай и он тоже пошустрит, постарается!
— Но если он неспособен? - возразила вдова. - Он человек жалкий, совестливый, не от мира сего…
— Красть он, значит, неспособен, - сказал, сужая глаза, Гундосый, - а деньги от воров способен брать - так, что ли? Это ему совесть позволяет, так? Нет уж, пущай выбирает что-нибудь одно.
Итак, я стал майданником - приобщился к пестрому племени железнодорожных бродяг!
Племя это обширно и многообразно. Здесь так же, как и в любой преступной среде, существует немало различных категорий. Среди майданников есть, например, такие, кто орудует преимущественно на вокзалах - в толчее, в часы посадки. Основной добычей являются тут чемоданы (углы) и корзины (скрипухи). Жаргонные эти определения весьма точны: чемодан ведь и в самом деле состоит из острых углов, а корзина - скрипит…
Похищают эти вещи по-разному. Один из самых остроумных и надежных способов - так называемый «дуплет».
Для этой цели употребляется фальшивый чемодан; специальный полый каркас, обтянутый сверху дерматином или кожей. Стоит только какому-нибудь пассажиру опустить багаж на пол и отвернуться хотя бы на миг - и тотчас же возле него появляется вор. Ловко накрывает чужой чемодан своим - фальшивым. И спокойно, не торопясь, уносит добычу. Уносит се, в сущности, на глазах у потрясенного ротозея!
Вообще вокзальные эти кражи - характерная особенность российского дорожного быта! Существует старая притча об одессите, вернувшемся в свой город из многолетних странствий. Сойдя с поезда и поставив на землю чемоданы, он говорит в растерянности: «Как все изменилось вокруг! Не узнаю Одессы». Затем озирается и замечает, что вещи его исчезли… И тогда восклицает - почти с умилением: «Вот теперь, моя родина, я тебя узнаю!»
Я сказал о «дорожном быте» не зря; Россия по сути своей страна кочевая. Кочевая, как встарь, как и в древности. Великая и мятущаяся, она вся в пути! Она живет на вокзалах, ютится под гулкими бездомными сводами. Дремлет там и бесчинствует. Молится и сквернословит. Взыскует истину, и грешит, и ворует.
Я отчетливо ощутил российский этот дух во время своих скитаний. И тогда же зазвучали, забрезжили в душе моей образы, которые потом воплотились в таких стихах:
Работа поездного вора, в основном, ночная. Взяв билет и погрузившись в поезд, майданник дожидается того мгновения, когда пассажиры уснут. Затем он обчищает их и скрывается, исчезает из купе на каком-нибудь полночном полустанке.
