"Лика дома…" — твердила я себе уже в полусне, в теплых объятиях одеяла — "…ей ничто не угрожает, дверь она кому попало не откроет, и разговор с ней вполне может подождать до завтра."
Если бы я только знала, к чему приведет минутная слабость…
***
— Все в сборе? — протрубила Иерихонская Труба.
Оглядев нас как священник паству и убедившись, что ни одна овечка не отбилась от стада, Анна Сергеевна поднялась на сцену.
— Господа, у меня сообщение от Бориса Павловича. — объявила она драматическим тоном.
Все притихли. Я почувствовала, как сидящая рядом со мной Лика затаила дыхание.
— Ему пришлось срочно уехать, — продолжала Анна Сергеевна, — его не будет в ближайшие несколько дней. Он написал, чтобы репетировали эпизоды, которые успели сделать за последние два дня. Если он не вернется к понедельнику, будем выстраивать следующие сцены. Инструкции он мне оставил. Концепция есть. Работаем так, будто Борис Павлович войдет в зал в любой момент. Всем ясно?
Краем глаза я видела, как Лика наматывает прядь волос на палец, разматывает и снова наматывает.
— А куда он уехал? — спросил кто-то.
— В Москву. В министерство. Решать вопросы, связанные с усадьбой.
— Эти вопросы ночью возникли? — уточнила Лика чуть осевшим голосом.
— Э-э-э…Ему позвонил юрист, насколько я поняла. — слегка растерянно ответила Анна Сергеевна. Эта суровая женщина, по всей видимости, не привыкла задавать начальству лишние вопросы.
Я припомнила вчерашний звонок, после которого Каргопольский буквально сорвался с места. Но он ни словом не обмолвился о том, что ему надо уехать. Насколько я помню, он сказал “иду” а не “еду”.
Легкое облачко тревоги наливалось свинцом и грозило вырасти в тучу. А тут еще Лика. Она съежилась в своем кресле и все крутила и крутила эту несчастную прядку. Я попыталась понять, что она чувствует… Беспокойство? Смятение? Внезапно меня осенило — это паника. Она знает больше чем Анна Сергеевна, больше, чем я, и прямо сейчас сбываются ее худшие опасения.
Я тихонько толкнула ее в бок. Она криво улыбнулась мне, отвернулась и снова занялась своими волосами.
Репетиция получилась отвратительная. Актеры ползали по сцене как осенние мухи, забывали мизансцены и лепили отсебятину.
Анна Сергеевна срывала голос, но все без толку. Шла сцена Сесиль с Вальмоном. Лику было едва слышно, она периодически впадала в задумчивость, опаздывая с репликами, а Аркадий расслабился до такой степени, что зевнул в момент, когда поправляли его мизансцену.
— Вальмон, ты может ляжешь, поспишь? — устало предложила окончательно осипшая Анна Сергеевна.
Аркадий прижал руку к сердцу.
— Извините, Анна Сергеевна! Полнолуние, наверное…
Анна Сергеевна обозвала нас профнепригодными бездарностями и пообещала, что Борис Павлович непременно узнает о нашем безобразном отношении к работе. Выразив надежду, что нас всех разгонят к чертовой матери, она швырнула своим экземпляром пьесы в Аркадия и ушла.
Всем было очень стыдно. Расходились, виновато переглядываясь.
Я сунулась было к Лике, но она убежала, сославшись на необходимость срочно вымыть голову.
Срочно, так срочно. Мне тоже было бы неплохо привести себя в порядок. Рано или поздно Лика мне все расскажет — легкомысленно рассудила я и направилась домой.
Но по пути возникла неожиданная заминка. Прямо возле входа в театр вспыхнула на солнце Мишкина рыжая шевелюра.
— О! Давно не виделись… — начала было я и запнулась на полуслове.
Мишка был не один. Рядом с ним стояла пожилая женщина в жемчужно-серой блузе с оборками и длинной цветастой юбке. Ее лицо было полускрыто широкими полями ажурной белой шляпы. После секундного замешательства я ее узнала.
— Наталья Павловна?
— Здравствуй, Тиночка! Не забыла меня… Как приятно.
Мишкина бабушка! Как ее забудешь? Она кормила меня вишневым вареньем, перевязывала растянутые лодыжки, обрабатывала раны от ржавых гвоздей… Близкая подруга и соседка моей бабушки. Они вместе выросли, ходили в одну школу. Бабушка стала библиотекарем в Воронине, а Наталья Павловна закончила медицинское училище в Ленинграде, вернулась и всю жизнь проработала медсестрой в Воронинской больнице.
Она была последняя, кто видел бабушку живой и первая, кто нашел ее мертвой.
Мы обнялись, и я чуть не до слез поразилась, какая же она маленькая. Мне показалось, что я обняла плюшевого зайчика. Правда, благоухал этот зайчик розовым маслом, а внутри него чувствовался прочный, гибкий каркас.
— Как живешь? — тихо спросила Наталья Павловна. Она ласково смотрела на меня и не выпускала моих рук из своих. Это было явное приглашение погрузиться в скорбные воспоминания. А мне этого совсем не хотелось. Я постаралась, чтобы моя улыбка вышла беззаботной.
— Хорошо. Работать вот приехала. К вам… — я высвободила руки и широким жестом обвела усадьбу.