— О чем они говорили? — нетерпеливо спросила я.
Мне бы и в голову не пришло осуждать Наталью Павловну. Я на ее месте поступила бы точно так же.
Наталья Павловна досадливо прищелкнула языком.
— Я пропустила самую суть разговора, пока занималась с тобой и с Мишенькой. Я услышала самый конец. Борис Павлович сказал: “Поверьте, умоляю! Ну попробуйте хотя бы… Только вы можете это сделать!”
Что-то в этом роде.
— А мама?
— Твоя мама очень резко ответила, что даже если б она сошла с ума и поверила в такие бредни, то все равно она не знает, как это сделать и ничего такого не умеет.
И добавила, чтобы он не смел впутывать тебя.
Так и сказала: “Не смейте впутывать Тину!”
— Как вы сказали? — переспросила я онемевшим языком.
— “ Не смейте впутывать Тину!” Мне тоже это показалось странным. При чем здесь ты? Тебе было тогда лет восемь-девять. Чем бы ты могла ему помочь? До сих пор ломаю голову. Спросить Бориса Павловича — значит признаться, что подслушивала под окном. Сама понимаешь, не могу…
— А потом что было?
— Потом вернулась Серафима. Арину Глебовну не спасли. Она так и не пришла в сознание. А дальше ты знаешь. Вы уехали. Я осталась с Серафимой… слава богу, что осталась. Когда пришло страшное известие она не была одна. Позвонил Петр, мой сын. Он был тогда лейтенантом, его вызвали на аварию.
Борис Палыч Каргопольский угодил вам под колеса. Странная история. Его машина стояла рядом на обочине, она была полностью исправна… Он как будто нарочно дожидался вас.
Может хотел остановить вас и снова умолять о чем-то Елену? Нелепая случайность…
Наталья Павловна снова умолкла. Я тоже молчала.
Это была не случайность. Он не пытался нас остановить, он намеренно бросился к нам под машину.
Зачем он это сделал? Что ему нужно было от мамы? При чем здесь я? Можно сойти с ума. Думай же, думай!
— Бабушка ничего вам не говорила? Зачем он приходил к маме?
— Что? — Наталья Павловна словно очнулась, — нет. В тот день она так ничего и не узнала. А то, что произошло после, я не в силах объяснить, хоть и повидала многое, пока работала медсестрой. Я сама не видела всего, я была с Серафимой. Мне рассказали.
Она сжала подлокотники так, что побелели пальцы.
— Каргопольского привезли к нам. Он был мертв. И вдруг… поднялась страшная суета — покойник обнаружил признаки жизни на секционном столе.
Я ожидала чего-то в этом роде, но интонация, с которой была сказана последняя фраза вызвала у меня легкий озноб. Наталье Павловне тоже, кажется было не по себе, она поплотнее завернулась в легкий палантин, небрежно наброшенный на плечи.
— Ему провели реанимацию. Он выжил. На нем не было живого места, почти все кости переломаны, повреждены несколько позвонков. если люди и выживают после таких травм, то остаются в кресле до конца жизни. Но Каргопольский поправлялся с какой-то… нечеловеческой быстротой. Через несколько дней он начал шевелиться, через две недели уже самостоятельно сидел. Я видела чудо собственными глазами. Но мне было жутко…
— Вадим… Алексеевич мне рассказывал. — робко вставила я, — Сравнил его с птицей Феникс.
— Очень верное сравнение. Да, Вадим Алексеевич… Это невероятный человек. Прекрасный врач… и мог бы стать большим ученым, если бы не его печальные обстоятельства…
— Какие обстоятельства? — насторожилась я.
— Я не вправе их разглашать. — твердо ответила Наталья Павловна. Ясно было — она ничего не скажет.
— Он был тогда совсем молодым врачом, но уже подавал большие надежды. — продолжила она уже мягче, — Настоящий подвижник. Он буквально не отходил от Каргопольского. Он помогал ему шевелиться, учил его каким-то хитрым упражнения, читал ему книги. Они подолгу беседовали о чем-то. Именно тогда началась их дружба. Если бы не Вадим Алексеевич… Каргопольский не ходил бы сейчас своими ногами. И он это понимает. И очень благодарен своему спасителю.
Последнюю фразу Наталья Павловна произнесла медленно и значительно.
— А вы не пробовали узнать у Вадима… Алексеевича, зачем Каргопольский… — осторожно начала я, но Наталья Павловна замахала на меня руками.
— Вадим Алексеевич под страхом увольнения запретил трогать эту тему. И говорить об этом с Каргопольским.
— А сам он знает? Как вам кажется?
Наталья Павловна помялась.
— Не знаю, имею ли я право… Профессиональная этика, ты понимаешь…
— А по-человечески?
— Я думаю — да, известно. Может быть не все. Но что-то он знает.
Тут замолчала я. Вадим не раз говорил, что бабушка хотела меня от чего-то уберечь. И он знает от чего, но правды от него не добьешься. Надо копать с другой стороны.
— А бабушка? Что было известно ей?
— Серафима узнала правду лишь в свой последний день.
— В последний? Почему вы в этом так уверены?
— Я много лет уговаривала ее насчет дома. Он пустовал, а у меня подрастал внук… Но Серафима не решалась расстаться с фамильным гнездом. Когда-то она была здесь счастлива…
Пальцы Натальи Павловны крепко сжали подлокотники кресла.