— Например… один английский физик считал, что привидения — это отголоски давних трагедий. Поэтому призраки частенько появляются в театрах, где эмоции бьют через край. Говорят, Марфе Сапожниковой не нравится, что у нее балаган на могиле. — сообщил он на полном серьезе.
— Такое только бабки на базаре говорят. И Каргопольский. А ты повторяешь.
— Может и бабки. А вот некоторые свидетели вчерашнего… происшествия рассказали мне, что у тебя было такое лицо, словно ты увидели призрак. У тебя на лице был написан ужас. Ты даже попытались от кого-то закрыться руками.
— Свидетели, это Лика, надо полагать? И ты поверил? Мы же актеры! Народ мнительный, суеверный… Глупости все это. У меня просто голова закружилась.
— А тебе не кажется, что слова “ужас на лице” слишком часто всплывает за последнее время? Даже во время нашего разговора. Серафима Андреевна. Теперь ты.
— Не кажется. — отрезала я. — я об этом от тебя в первый раз слышу. Надеюсь, в последний.
— Я беспокоюсь за тебя.
— То есть, мне угрожает призрак, и, чтобы ты не беспокоился, я должна сбежать, поджав хвост?
Вадим смущенно улыбнулся, покраснел.
— Это слишком грубо сказано, но…
— Знаешь, однажды я совершила глупость. Дала волю эмоциям и в итоге рассталась с профессией. А наша профессия ревнива. Она не прощает измены. Я никуда не сбегу.
Я встала, давая понять, что обсуждать нам больше нечего. Вадим тоже поднялся.
— Ты очень смелая и целеустремленная. А твоя бабушка была умная, практичная и рассудительная. Так вот она сделала все, чтобы ты была как можно дальше от “Вороньего приюта”. Она жизни своей не пожалела, чтобы тебя защитить. И если с тобой что-то случится, то ее жертва будет напрасной.
— Вадим… я спинным мозгом чувствую, что с бабушкиной смертью что-то нечисто. Я должна узнать все о ее последнем дне. И если выяснится, что ей помогли умереть, то… этому человеку придется плохо.
Спасибо, что беспокоишься обо мне и, если может показаться, что я тебе не доверяю… то это не так. Я тебе доверяю. В смысле, как врачу, не как человеку. То есть, как человеку тоже…
Я совсем запуталась, сбилась и замолчала.
Вадим терпеливо выслушал эту ахинею и ответил с мягкой, спокойной улыбкой.
— Ты молодец! Любая на твоем месте усмотрела бы во вчерашнем происшествии дурной знак. На самом деле я рад, что ты остаешься. — он накрыл мою руку своей, — Если я вам понадоблюсь… как врач и как человек… буду рад помочь.
Я внимательно взглянула на него. Он спокойно выдержал мой взгляд, но я почему-то была уверена, что он чего-то не договаривает.
Я осторожно высвободила свою руку.
— Спасибо. Мне сейчас очень нужен… друг.
Я шла к театру и злилась сама на себя. Вадим просто мастер заговаривать зубы! Мы проговорили битый час, а что нового я узнала? Что у бабушки инфаркт непонятной природы? Это я и так знала. Что каждая собака здесь что-то знает и морочит мне голову? Тоже не секрет. Что мне грозит опасность? Только в чьем-то воспаленном воображении.
Но кое-что я все-таки заметила. Вадим очень настойчиво давал мне понять, чтобы я не лезла с расспросами к Каргопольскому и держалась подальше от “Вороньего приюта”.
Хотела бы я знать, чьи интересы он при этом оберегал, мои, свои или своего загадочного пациента?
Так или иначе, намеков я не понимаю, добрых советов не слушаю и с пациентом обязательно побеседую. Сразу после репетиции, на которую я опять опаздываю.
Ну почему я не додумалась сразу переодеться в репетиционную юбку? Анна Сергеевна меня в штанах и уличных ботинках на сцену не выпустит.
Кляня себя за легкомыслие, я помчалась домой.
Возле афишной тумбы, где висело мое объявление я сделала крутой вираж, взметнув облако пыли и чуть не растянувшись. Я не смогу полдня томиться в неведеньи и гадать, явится ли кто-нибудь на вечеринку, или мне придется самой все съесть и выпить.
Прекрасно! Под моим воззванием уже пестреют автографы, обещания и веселые угрозы. Несколько человек в красках расписали, что именно они планируют делать на вечеринке. Общий тон посланий был такой:
Тина, держись! Кто-то даже не поленился сходить за красной краской и вывести красивым почерком: “Мы уже идем. Бойся.”
Да. Теперь этот ватман не сгодится даже на эскизы.
Я похихикала, и вдохновленная помчалась домой переодеваться.
На душе у меня просветлело — не такой уж я изгой, как выясняется, и нечего прибедняться. Коллеги неплохо ко мне относятся, у меня есть друзья и помощники, я обязательно во всем разберусь, тучи рассеятся, будущее мое лучезарно.
Лишь одна мысль мутила радужную картину. А вот что это за мысль, я вспомнить не могла. Я даже замерла на секунду с юбкой вокруг шеи, пытаясь сосредоточиться, но это не помогло. Помню, что мысль колючая, неприятная, как фальшивая нота. Помню, что всплыла она во время разговора с Мишкой и мы ее даже мимоходом обсудили. Он в этот момент размешивал чай, а прямо перед этим я что-то сказала…
