Это поведение Максима два его агиографа обосновывают по-разному: Нифонт – необходимостью скрыть свои подвиги [CDVI], то есть в духе раннего юродства, а Феофан – как продолжение предыдущей провокации. Уже из данного разнобоя с несомненностью явствует: отношение общества к юродству было весьма неоднозначным. Когда на Афон прибыл знаменитый исихаст Григорий Синаит, то старцы рассказали ему о Максиме, «его божественном житии, притворной глупости и неблудных заблуждениях (ύποκρινομενην μωρίαν καΐ πλάνην την απλανή)» [CDVII]. Григорий велел его отыскать и привести. «Спрошенный [о своём житии], Максим непритворно (ανυπόκριτων) отвечал так: «Прости, отче, я – тронутый». А старец: «Оставь это наконец! Ради Господа, расскажи о своей добродетели» [CDVIII]. Максим поведал ему обо всем, включая «притворную глупость и юродство (ύποκρινομενην μωρίαν και σαλότητα)», а Григорий убедил Максима оставить юродство и позволить людям пользоваться дарами его святости. Если для первых юродивых авторитетные праведники удостоверяли святость, то в данном случае всё наоборот: праведник отговаривает юродивого от его аскезы.
Житие Максима – последний византийский текст, в котором слово «юродство» употреблено терминологически, однако сам святой в других источниках не именуется юродивым.
Сильвестр Сиропул в своём шаржированном описании греческой делегации на Ферраро-Флорентийском Соборе упоминает об одном грузинском епископе, который «роздал свои одежды и ценности беднякам, прикинулся безумным (εαυτόν
Турецкое нашествие, как некогда арабское, открыло перед христианским святым новые возможности, и юродская энергия была, видимо, канализована в русло мученичества [75].
