Например, его основные бытийные идеи-рацио в комментарии-шестодневе утонченный книгочей Гераклий и малограмотный кузнечный фабер Марий сумели понять в общем-то одинаково ясно и душеспасительно. Зато те, кого можно класть по тринадцать на дюжину, в недоумении и недоразумении разводят руками, пожимают плечами. Случается, хмурят брови, пытаясь уловить ересь. Особенно, из числа приземленных в обыденности клириков.
Как бы теперь «Градом Божьим» пронять, вразумить эту посредственную пошлейшую массу, скопище заурядов? Удалось же ведь популярно, доходчиво достучаться до многих из них с «Исповедью».
К примеру, завидущая и загребущая мачеха Гераклия было задумала оттягать виллу Ларикиум, оспорив завещание покойного супруга. Однако же чуть прознав о непреклонном намерении пасынка пожертвовать всем имением и состоянием в пользу экклесии Гиппона, картагская матрона Фульвия тотчас прекратила всяческие поползновения на чужое наследство. Письмо епископу Августину прислала с нижайшими многословными извинениями.
Тем не менее Нумант утверждает, клянется старый суевер, словно бы вдова Фульвия Микипса, известная в Картаге под неприличным прозвищем Вульвия, обмочилась со страху, узнав от домашних язычниц-служанок об ужаснейшем чернейшем посохе. Мол, с его помощью и колдовской силой древнейших богов гиппонский епископ, оскорбленный ее притязаниями на церковное добро, так проклянет нечестивицу соборно, что хоть живьем в гроб ложись и помирай со стыда. Потому что-де от сияния черной жемчужины в навершии посоха у распутных женщин как начнет отвисать промеж ног титанический кобылий срам, и что обе женские груди потом срастаются в одно гигантское лошадиное вымя.
По словам Нуманта, картагская досужая молва убежденно сотворила целый миф. Якобы посох епископа Августина в стародавние допотопные века, когда люди и боги еще жили вместе, принадлежал пунийскому божеству Ваал-Хаммону. А призванный в покровители города, заложенного царицей Дидоной, пунический бог иногда мог животворить себе сидячую статую с посохом, если того хотел и удовлетворялся приносимыми жертвами.
Настали другие века, и недостаточно удовлетворенные людьми боги перешли на сторону Рима. Поэтому из покамест неразрушенного римлянами Картага божественный посох поскорей скрытно вывезли в Кирту для пущей безопасности. После того он долго и тайно хранился в храме Великой матери богов Кибелы в Мадавре. И бывшая главная жрица того древнего храма, перейдя в христианство, вручила эту древнейшую реликвию епископу из Гиппона.
В данный народный миф Нумант верит всей душой и убедительно, выпучив глаза, подтверждает его всем желающим. Передает, дескать, лично всему был очевидцем.
И чем же изложенная небылица отличается от прочих языческих басен-сказаний? Очевидно, ничем. Господи, помилуй суеверов!
Хвастливый ланиста Нумант из отпущенников тагастийской фамилии Августинов, конечно же, профессионально разбирается в оружии. Что собой представляет посох его незабвенного патрона, этой старой орясине отличнейшим образом известно. Но о том ему велено помалкивать.
Вот чего он не знает, так это того, что прежнее копийное острие, когда-то изготовленное из отцовского пилума, недавно заменено обоюдоострым лезвием крепчайшего гибкого железа, влет и встречь пробивающего любой броневой нагрудник, сокрушая металл и ребра врага. Слава тут Богу и нашему искуснейшему операрию Марию!
Эх вот бы кто-нибудь сделал чудо-орудие, проникающее сквозь броню тупоумия, предубеждений и предвзятой твердолобости!..
Все новое, ясно как Божий свет, побивает устарелое. Жаль, когда не сразу и не с налета.
Новые ножны, лучше прежнего замаскированные под эбеновое дерево, Нумант враз легко заметит. Летом в Картаге придется показать и остальное. Так тому и быть, бессловесно держать язык на привязи его не надо учить, различает где мифы, а где скифы. Здесь Родос, здесь, дорогой, и подпрыгивай в полном вооружении…
От обеда в доме оперария Мария Гефестула епископ Аврелий не отказался. Даже немного развлек собравшихся чтением кое-чего из новейшего собственноручного сочинения. Правда, читал с табличек не сам, передоверил диакону Гераклию изложить опровержение против звездочетов, их якобы судьбоносных предсказаний и обоснование свободы человеческой воли.
К удовлетворению автора по сути кузнец в основном уразумел его ученые богословские рассуждения.
— …Я тебе так скажу, твое святейшество. Тот, кто чего-нибудь свободно создает, творит своими руками по собственной воле, тот и в единого Создателя крепко верит.
А те, которые чужим созиданием живут, уверены, будто все само по себе выходит, делается, рождается… Стихийно, по естеству, как говорил мне константинопольский купец Кериот.
Ты его, может, помнишь, святейший прелатус?
— Помню, — коротко отозвался епископ, — продолжай, сын мой.
— Так вот, коль знаешь, откуда что искусно взялось, ты волен повторить сделанное. Понятно, не так, как наш Господь, но по мерке малого человеческого ума, сноровки, каких-никаких знаний.
