– Гаген сам поехал в Нью-Йорк, чтобы привезти Марию Рихтер.
– Оставь эту надежду, Бруно. Ты говоришь о невозможном. Мария умерла.
– Ты могла ошибиться, Лили.
– Никогда. Поверь мне, Мария умерла, она не вернется, и все, что делает доктор Гаген в связи с этим, совершенно бессмысленно. Марии нет на этом свете.
Страх охватил Бруно при этих словах Лили, поколебавших его последнюю надежду.
– Тогда все погибло, – прошептал он.
– Спаси меня, освободи отсюда любыми способами. Мне не нужны деньги, мне нужны только свобода и ты. Пусть мои враги оставят мне только жизнь, и я буду вполне счастлива. Поезжай в замок, скажи это.
– Теперь это не поможет, дорогая Лили. Просьбы моей матери, чтобы тебя отдали ей на попечение, также остались неуслышанными.
– Значит, я погибла. Я чувствую, что умру здесь.
Бруно задумался. Слова Лили глубоко проникли ему в душу, ради нее он готов был на все.
– Есть одно средство освободить тебя, – тихо сказал он наконец.
– Говори! Назови мне его. Сжалься! Мне здесь не только тяжело, но и опасно оставаться. Я во что бы то ни стало должна выйти отсюда. Я готова быть нищей, бросить все, жить вдали от родины, лишь бы ты был со мною.
– Дорогая моя! Верь мне, я буду верен тебе до гроба, – взволнованно прошептал Бруно.
– Ты говоришь, что есть средство освободить меня?
– Да, освободить и бежать с тобою.
В первую минуту Лили испугалась, но затем лицо ее приняло решительное выражение.
– Да, бежим, – сказала она. – С тобой и под твоей защитой я готова хоть на край света. Но твоя старая мать, твое положение…
– Все это придется оставить.
– Так тяжело… – в нерешительности прошептала Лили.
– Мне жаль только мать, – отвечал Бруно.
– А что если взять ее с нами?
– Она слишком стара и слаба.
– Тогда я должна остаться здесь, – с отчаянием сказала Лили. – Для меня нет больше спасения.
– Подождем возвращения Гагена.
– Не жди Марию, это напрасно.
– А если так, то я освобожу тебя, ты не должна больше мучиться здесь, – решительно сказал Бруно. – Я не могу видеть твоих страданий. Ты права, здесь дольше невозможно оставаться.
В эту минуту раздался звон колокола, призывающего больных обратно в палаты.
– Мы должны проститься, Бруно, – шепнула Лили.
– Одно слово! – остановил ее Бруно. – Когда мне понадобится что-нибудь передать тебе, я принесу записку и положу сюда, в беседку, так что ты можешь взять ее незаметно.
– Отлично. Так мы сможем поддерживать связь.
– Частые мои посещения могут вызвать подозрения, но письма не найдет никто, кроме тебя. Я буду класть их под эту перекладину, – показал Бруно место внизу решетки.
– Благодарю. Прощай… – еще раз шепнула Лили и поспешила из беседки через двор за остальными больными.
Бруно в отчаянье посмотрел ей вслед и дал себе слово сделать все, пожертвовать всем, чтобы спасти ее от ужасной участи.
Но прежде он все-таки хотел дождаться возвращения Гагена или каких-либо вестей от него.
Когда Лили исчезла в доме, Бруно повернулся и пошел к экипажу, ожидавшему его в некотором отдалении.
Хотя влюбленные и думали, что им удалось переговорить незаметно, тем не менее один свидетель их свидания был. Гедеон Самсон стоял у окна своей комнаты во флигеле и видел их сквозь голые, не успевшие покрыться листвой ветви акаций вокруг решетчатой беседки. Первым его порывом было броситься вниз и помешать свиданию пленившей его девушки с любимым ею человеком, но он сдержался. Какое-то шестое чувство говорило ему, что он может извлечь из их свидания выгоду для себя, поэтому Самсон остался у окна наблюдать за беседкой.
В темный дождливый вечер из одного богатого дома в Нью-Йорке, на Бродвее, вышел человек, закутанный в плащ, в шляпе с большими полями.
Пройдя несколько улиц, он вышел наконец на четырехугольную площадь Томпкинс, где никогда не прекращается оживление от экипажей и пешеходов. Проходя мимо газового фонаря, незнакомец взглянул на часы. Было почти десять вечера. Движение по улицам усилилось. Если в Европе в этот час лучшие магазины уже запирают, в Нью-Йорке, наоборот, начинается самая усиленная торговля, и большинство публики в это время отправляется в театры или в гости.
Незнакомец в черном плаще вошел в открытую стеклянную галерею, которая вела внутрь дома, и начал медленно прохаживаться по ней, явно кого-то ожидая.
Пробило десять часов, и к стеклянной галерее подошел еще один человек.
Это был негр, которых уйма в Нью-Йорке, одетый очень бедно и грязно. Он был высок и широкоплеч, имел круглое, с широким приплюснутым носом и толстыми губами лицо. В зубах у него была зажата короткая глиняная трубка.
По виду ему было около сорока. Судя по костюму, дела у негра шли далеко не блестяще.
Он заглянул в галерею и тут же заметил господина в плаще и шляпе с широкими полями. Он подошел к этому человеку.
– Добрый вечер, сэр! – поздоровался он, стараясь разглядеть лицо незнакомца. – Здесь дорога на рынок?
– Вы Боб? – вполголоса отрывисто спросил незнакомец.
– К вашим услугам, сэр. Я – Боб.
Незнакомец внимательно оглядел негра.
– Вы мне кажетесь не совсем годным для приличной работы, – заметил он.
