-- Я слышал, -- поспешно начал Неточка, -- что Гольдсворты прекрасно проводят время...
-- Какая жалость, я ничего не могу доказать, -- бормотал настырный немецкий гость. -- Вот если бы был портрет. Нет ли тут где-нибудь...
-- Наверняка, -- сказал молодой Эмеральд, вылезая из кресла.
Тут ко мне обратился профессор Пардон:
-- А мне казалось, что вы родились в России, и что ваша фамилия -- это анаграмма, полученная из Боткин или Бодкин?
Кинбот: "Вы меня путаете с каким-то беглецом из Новой Земблы" (саркастически выделив "Новую").
-- Не вы ли говорили, Чарльз, что kinbote означает на вашем языке "цареубийца"? -- спросил мой дражайший Шейд.
-- Да, губитель королей, -- ответил я (страстно желая пояснить, что король, утопивший свою подлинную личность в зеркале изгнания, в сущности, и есть цареубийца).
Шейд (обращаясь к немецкому гостю): "Профессор Кинбот -- автор замечательной книги о фамилиях. Кажется [ко мне], существует и английский перевод?"
-- Оксфорд, пятьдесят шестой, -- ответил я.
-- Но русский язык вы все-таки знаете? -- спросил Пардон. -- Я, помнится, слышал на днях, как вы разговаривали с этим... как же его... о Господи (старательно складывает губы).
Шейд: "Сэр, мы все испытываем страх, подступаясь к этому имени" (смеется).
Профессор Харлей: "Держите в уме французское название шины -punoo".
Шейд: "Ну, сэр, боюсь, вы всего лишь пнули препятствие" (оглушительно смеется).
-- Покрышкин, -- скаламбурил я. -- Да, -- продолжал я, обращаясь к Пардону, -- разумеется, я говорю по-русски. Видите ли, этот язык был в ходу par excellence{11}, и гораздо более французского, во всяком случае, среди земблянской знати и при Дворе. Теперь, конечно, все изменилось. Теперь именно в низших сословиях силком насаждают русскую речь.
-- Но ведь и мы пытаемся преподавать в школах русский язык, -- сказал "розовый".
Пока мы беседовали, в дальнем конце комнаты обыскивал книжные полки молодой Эмеральд. Ныне он воротился с томом "T-Z" иллюстрированной энциклопедии.
-- Ну-с, -- сказал он, -- вот вам ваш король. Правда, он тут молодой и красивый. ("Нет, это не годится", -- заныл немецкий гость.) Молодой, красивый и в сногсшибательном мундирчике, -- продолжал Эмеральд. -- Голубая мечта, да и только!
-- А вы, -- спокойно сказал я, -- испорченный щенок в дешевой зеленой куртке.
-- Да что я такого сказал? -- воззвал к обществу молодой преподаватель, разводя руками совсем как ученик в "Тайной вечери" Леонардо.
-- Ну будет, будет, -- сказал Шейд. -- Я уверен, Чарльз, что наш юный друг вовсе не желал оскорбить вашего государя и тезку.
-- Да он и не смог бы, когда бы и пожелал, -- безмятежно сказал я, все обращая в шутку.
Геральд Эмеральд протянул мне руку, -- и сейчас, когда я пишу эти строки, она все еще остается протянутой.
Строки 895-900: Чем я тучней ... подбрюдок
Вместо этих гладких и несколько неприятных стихов в черновике значится:
895 Что ж, я люблю пародию -- ведь тут
Последний остроумия приют:
"Когда Натуру Дух одолевает,
Натура вянет, -- Дух околевает".
Да, мой читатель, Поп.
Строка 920: Так дыбом волоски
Альфред Хаусман (1859-1936), чей сборник "Тhe Shropshire Lad" спорит с "In Memoriam" Альфреда Теннисона (1809-1892) за право зваться высшим, возможно (о нет, долой малодушное "возможно"), достижением английской поэзии за сотню лет, где-то (в Предисловии?) говорит совершенно противное: в восторге вставшие волоски ему бриться только мешают. Впрочем, поскольку оба Альфреда наверняка пользовались опасным лезвием, а Джон Шейд -- ветхим "жиллетом", противоречие вызвано, скорее всего, различием в инструментах.
Строка 922: Наш Крем
Небольшая неточность. В известном рекламном мультфильме, о котором идет здесь речь, усы подпирает пузырящаяся пена, ничем на крем не похожая.
За этой строкой мы находим в черновике вместо строк 923-930 следующий, слегка затертый вариант:
Любой художник мнит ничтожным век,
В котором он рожден, мой -- хуже всех:
Век, мнящий, будто бомбу иль ракету
Лишь немец может сотворить, при этом
Любой осел тачает эту жуть,
Век, в коем селенографа надуть
Способен всякий хват, потешный век,
Где доктор Швейцер -- умный человек.
Перечеркнув написанное, поэт опробовал иную тему, но отставил также и нижеследующие строки:
Британия, где ввысь поэт взлетал,
Желает ныне, чтоб Пегас пахал,
Поэт -- ишачил. Нынешний пролаза,
Идейный сыч, прозаик пучеглазый,
"Романов социальных" подпевала
Пятнит страницы копотью и салом.
Строка 929: Фрейд
Мысленным взором я снова вижу поэта, буквально упавшего на газон, бьющего по траве кулаком, дергаясь и подвывая от хохота, -- и себя, доктора Кинбота, -- по бороде моей катятся слезы, но я все же пытаюсь внятно зачитывать разные лакомые кусочки из книги, которую я стянул в аудитории: это ученый труд по психоанализу, используемый в американских университетах, повторяю, используемый в американских университетах. Увы, в моей записной книжке сохранились лишь две цитаты:
