Птушники, как правило, не самые чувствительные или эмоционально гибкие люди, и будет перебором говорить, будто после того дня на уроке труда «все изменилось». Не то чтобы Леонард Стецик стал популярным или суровые пацаны стали приглашать его по ночам заниматься вандализмом или употреблять всякие наркотики. Впрочем, многие из них удивились – не столько устыдившись, сколько поразившись, – своему параличу перед лицом травмы и действиям мелкого зловонного педика. Ну странно же. Они – суровые пацаны: они отважно дрались, терпели побои от отчимов и старших братьев. У самых светлых голов представление о суровости, о взаимоотношениях крутости и истинной ценности нехреново так пошатнулось. Их версии события были путанными и варьировались от пацана к пацану. Не один и не раз упоминал для сравнения «Затерянных в космосе», популярный в то время сериал. Главным же изменением в уровне жизни будущего ЗДОКа стало то, что Сюрпризы Стецика по большей части прекратились, внезапные удары походя в коридорах по лучевому нерву предплечья и прочая жестокая рутина, в основном из-за странной неловкости, находившей на суровых пацанов, когда они видели или даже вспоминали Леонарда, а настоящая жестокость – как известно всякому подростку – требует пристального внимания к объекту данной жестокости. Поступок Стецика не сделал его более или менее особенным; просто суровые пацаны перестали его видеть или выделять. Что странно и даже более того – как быстро все забыл сам Стецик, даже когда мистер Ингл вернулся в школу Ч. Э. Поттера после дня Благодарения на новую должность инструктора по вождению с покалеченной правой рукой в какой-то то ли защитной перчатке, то ли кожухе из черного полиуретана, породившей среди школьников продержавшееся все начало 70-х прозвище Доктор Но. Как будто у всех был свой повод забыть. И только у сурового пацана-птушника, который через двадцать месяцев будет служить в индокитайском регионе Тростниковая долина, остались незамутненные осознанные воспоминания о Стецике и большом пальце Ингла в тот день, и, когда толстопузый призывник, чуть не заваливший курс подготовки и перенесший зверскую «темную», взял на себя командование взводом после гибели их капрала, перегруппировал бойцов и провел между двумя отрядами ВНА [183] на воссоединение с первой ротой, – просто встал, сказал собрать амуницию у погибших и организовать укрытие против другого берега ручья, и все подчинились, не думая, по причинам, которые позже не могли ни объяснить, ни признать перед собой, – тогда суровый пацан вспомнил Стецика в фартучке и галстуке-бабочке с узором индейских огурцов (последнее – уже искажение памяти) и – еще раз – простой факт, что все когда-то казавшееся им целым белым светом было лишь напыщенной фантазией маленьких мальчиков.
Каска впустили в кабинет психиатра, где он теперь пересчитывал пачки «Клинекс» в комнатушке, заставленной большими книгами и завешанной дипломами. Шестая лежала на столике в углу, где психиатр обычно выписывала рецепты. В кабинете не хватало маленькой раковины, как у некоторых врачей, – а он целыми днями готовился к раковине. Когда объявили его имя, Каск пожал психиатру руку и сел в мягкое кресло, куда показывала ее вторая рука. Врач чуть подтянула брюки на колене и села напротив за стеклянным журнальным столиком с двумя пачками «Клинекс». Ее рука была большой, теплой и мягкой. Ее кресло – той же модели, что и у Каска, – на один, максимум два уровня комфорта ниже бержерки, – но все равно казалось, если только это не мерещилось, чуть выше его.
– …пауков, собак, почты, – перечислял Каск – психиатр внимательно слушала, кивала, но ничего не записала, отчего он чувствовал облегчение. – Боязнь блокнотов на спирали – таких, со спиралью или пружиной в корешке; боязнь перьевых ручек – но не шариковых и не фломастеров, если только шариковая не из каких-нибудь дорогих с аспектом вечности – «Кросс», «Монблан», которые с виду золотые, – но не пластмассовых или одноразовых шариковых ручек.
Пересчитав все пачки «Клинекса», Каск мысленно снова и снова повторял «большие, мягкие и теплые, большие, мягкие и теплые» – пассивная мантра чуточку глубже уровня мышления.
– Боязнь дисков. Боязнь сливов. В принципе боязнь любого спирального движения в жидкости.
Брови психиатра были удивительно тонкие и редкие, и, когда она их поднимала, это значило, что она не совсем понимает…
– Омуты, мальстремы, сток в ванной, – привел примеры Каск. На его верхней губе держалась тонкая пленка испарины, но лоб по ощущениям оставалась сухим, – он еще держался. – Быстро размешиваемые напитки. Смыв туалета.
– И ты послал за ним Кардуэлла?
– А что сразу не так-то?
– Он ненормальный, Чарли, вот что не так.
– Он хорошо водит. Он надежный.
– Он ему все уши прожужжит по дороге; что человек подумает, что у нас тут пост насильственных проповедников? Ну это же помощник Лерля, Чарли. Господи.
Между периодами внимания шли долгие паузы.
