И, будучи уверена в согласии молодого человека, из-за которого ее хозяйка опозорила себя, и забыв о том, что привело ее к дому, как будто, найдя Луи де Фонтаньё, она обрела нечто большее, чем искала, Сюзанна бросилась бежать в том направлении, откуда она примчалась; при всей тучности гувернантки, это был настоящий бег, бег, в котором она проявила такую энергию, что, несмотря на свою молодость и силу, Луи де Фонтаньё едва поспевал за ней.
Так они бежали и вскоре оказались за городом.
Сюзанна ничего не объясняла и не отвечала на беспрерывные вопросы молодого человека; казалось, она едва справлялась со своим дыханием; легкие ее издавали хрипящие звуки, как кузнечные мехи.
Наконец они достигли берега реки Луар; однако Сюзанна, сломленная усталостью, не смогла пройти и ста шагов вдоль ряда тополей, споткнулась и упала на колени; она сделала чудовищное усилие, чтобы приподняться, но все было напрасно: кровь прилила к ее груди и до такой степени расширила артерии, что бедная женщина стала задыхаться; она пыталась что-то сказать, но голос отказывал ей; несколько слов, все же произнесенные ею, напоминали хрипение умирающего.
— Дальше, немного дальше, — говорила она. — Там вы найдете ее… Ради Бога, уведите ее оттуда. Ради всего, что вам дорого, не дайте ей умереть!
Луи де Фонтаньё не слушал ее более: он стремительно побежал дальше, не беспокоясь за Сюзанну (впрочем, та и не просила, чтобы о ней беспокоились).
Несясь вперед, он озирался по сторонам, стараясь проникнуть взглядом сквозь мрак ночи. Внезапно он чуть было не наскочил на темную фигуру и заметил ее, лишь пробежав мимо; он вернулся: это была г-жа д’Эскоман.
Уронив голову на колени и обхватив их руками, она сидела на голой земле, прислонившись к тополю; за два шага до нее Луи де Фонтаньё услышал, как стучали друг об друга зубы бедной женщины.
— Сударыня, сударыня! — воскликнул он. — Во имя Бога, что с вами случилось?
При звуке этого голоса г-жа д’Эскоман распрямилась, словно подброшенная стальной пружиной.
— Кто зовет меня? — спросила она хриплым от испуга голосом.
— Это я, Луи де Фонтаньё, я люблю вас и никогда не переставал любить.
— И я не узнала его?! — воскликнула Эмма. — И я еще сомневалась, что это он? О!.. Ведь сердце говорило мне, что он не покинет меня в моем несчастье!
Нет никого целомудреннее куртизанок: только они умеют обставить грехопадение, соблюдая все приличия. Когда же отдается честная женщина, принося в жертву то, что было самым драгоценным из ее сокровищ, — добродетель, что значит для нее суетная скромность? Подлинная страсть не признает ни постепенности, ни рассудочности, ни расчета. Госпожа д’Эскоман обвила руками Луи де Фонтаньё; она прижалась к нему с той силой отчаяния, какая принуждает осужденного на смерть припадать к алтарю; и в самом деле, разве эта грудь, к которой прильнула ее собственная грудь, не была отныне ее единственным прибежищем?
Губы их встретились, и она не стала отводить в сторону свои, продолжая обнимать молодого человека; она вновь заговорила, и слова ее прерывались то поцелуями, то рыданиями:
— Нет! Нет! Вы ведь не покинете меня, не правда ли, друг мой?.. О! Как я страдала эти последние два часа! Я думала, что умру здесь, под этим деревом! Но, к счастью, смерть, которую я звала, не пришла! Как было бы жестоко, если бы я умерла, не увидев вас!.. Ведь вы любите меня, Луи? Не правда ли, вы любите меня? Скажите мне хоть что-нибудь, я хочу слышать, как ваш голос повторяет то, что шептало мне мое сердце; ибо я ведь уже давно люблю вас… Неужели все, что происходило со мной, лишь сон? Нет же, то был не сон; до сих пор в моих ушах звучит голос этого ужасного создания; позорное имя, которое она дала мне, адским огнем обожгло меня. О Боже мой! Боже мой!
— Я отдам всю свою жизнь, чтобы заставить вас забыть эту страшную минуту, чтобы искупить вину, роковым образом совершенную мною поневоле… Эмма, милая Эмма, клянусь вам всем, что свято на этом свете для человека: если из-за меня вы опозорены…
— Да, да! Я опозорена! — вполголоса произнесла г-жа д’Эскоман (последние слова Луи де Фонтаньё вынудили ее бросить взгляд на события прошедшего дня). — Боже мой! Мне кажется, теперь я покраснею от одного взгляда ребенка!
— Если из-за меня вы опозорены, — продолжал молодой человек, — то во мне будет столько любви к вам, я найду в этом неслыханном счастье, каким я буду вам обязан и каким я уже вам обязан, потребность в таком постоянстве, что вы никогда не будете сожалеть о мучительной жертве, принесенной из-за меня. И пусть я буду проклят Богом, если когда-нибудь изменю этой клятве, которую я приношу в эту минуту — самую торжественную в моей жизни!
