– Пошлите в Рим икону Пресвятой Богородицы, которую вы несли, когда вошли в Константинополь после изгнания, – сказал он. – Пусть она отправится в Рим как символ единения двух великих христианских Церквей, готовых стать плечом к плечу против угрозы распространения ислама. Тогда Рим навеки запомнит Византию как оплот христианства в борьбе против неверных. И, если мы позволим ей пасть, враги Всевышнего будут стоять у наших собственных ворот.
Михаил молчал, но в нем не чувствовалось ни гнева, ни желания броситься в бой или продемонстрировать уязвленную гордость. Он был реалистом. Его ловко обвели вокруг пальца. От императора не ускользнула ирония ситуации, но он, считавший себя умным человеком, был совершенно к ней не готов.
– Смотрите за иконой как следует, – произнес наконец Михаил. – Она не простит, если вы ее оскверните. Именно этого вам следует бояться, Паломбара, а не меня, не Византию и даже не могущества ислама. Бойтесь Господа и Пресвятой Богородицы.
Спустя неделю древняя икона, которая несколько столетий назад спасла Византию, была доставлена в дом, где остановились Паломбара и Виченце. Легаты молча стояли в гостиной, наблюдая за тем, как распаковывают реликвию.
Виченце был ошеломлен успехом своего напарника. Спутник Паломбары стоял в потоке света, лившегося из окон, и его и без того бледное лицо становилось все мрачнее.
Паломбара читал на нем искренний гнев – и зависть.
Потом, пока императорский посыльный продолжал распаковывать икону, на лице Виченце появилось другое выражение – осознание того, что ему самому не удалось бы ее заполучить.
Наконец последний покров упал на пол, и мужчины молча подались вперед, чтобы взглянуть на красивое печальное лицо. Вблизи они рассмотрели отметины, которые на иконе оставили время и погода, – трещины на краске, следы гвоздей на золоченом полотне. Икона лоснилась от следов прикосновения тысячи рук в том месте, где ее держали, поднимая над собой.
Виченце открыл рот, чтобы что-то сказать, но потом передумал. Паломбара даже не глянул в его сторону. Холодная расчетливость на лице напарника разгневала бы его.
Нанять судно было довольно просто. Паломбара заключил договор с одним из многочисленных капитанов в константинопольском порту. Виченце наблюдал за слугой, который нес икону, тщательно упакованную в деревянный ящик. Этот ящик был помечен, чтобы они легко могли его опознать, но никто другой не догадался бы о его содержимом.
Легаты взяли с собой мало вещей, не желая сообщать слугам, что их не будет некоторое время. На самом деле было вполне вероятно, что теперь они пойдут на повышение – получат кардинальский сан – и больше сюда не вернутся. Паломбара жалел о том, что оставил в Византии несколько артефактов, которые купил, пока находился в Константинополе, но иначе было нельзя: нужно создать иллюзию, будто он всего лишь пошел в порт, чтобы навестить кого-то, и вернется еще до заката.
Однако, когда Паломбара прибыл на набережную, он с удивлением увидел, что их корабль отдаляется от берега. Волны бурлили у киля, когда судно набирало скорость, весла ритмично поднимались и опускались, пока судно не вышло из укрытой от ветров гавани и мягкий ветер не наполнил паруса. Виченце стоял у борта. Солнце сверкало в его светлых волосах, словно нимб, широкий рот был растянут в улыбке.
Паломбару бросило в пот от ярости. Он никогда не испытывал такого полного, всепоглощающего поражения, и на другие эмоции у него просто не осталось сил.
– Ваше высокопреосвященство, – вдруг услышал легат озабоченный голос, – вам плохо, мой господин?
Потрясенный Паломбара посмотрел на говорившего. Это был капитан корабля, которому он еще даже не заплатил, посчитав, что это обеспечит его лояльность.
– Они увели твой корабль, – хрипло сказал легат, протянув руку, чтобы указать на удаляющееся судно, которое становилось все меньше и меньше.
– Нет, господин, – с удивлением возразил капитан, – мой корабль вон там, ожидает вас вместе с грузом.
– Но я только что видел епископа Виченце на борту. – Паломбара снова указал в сторону моря. – Вон там!
Капитан приставил ладонь ко лбу и проследил за взглядом легата.
– Это не мой корабль, господин. Это судно капитана Дандоло.
Паломбара зажмурился.
– Дандоло? Он взял ящик на свой корабль?
– Да, я видел у него на борту какой-то большой, тщательно упакованный ящик, ваше высокопреосвященство. Несколько футов высотой и шириной, как вы и говорили.
– Его принес епископ Виченце?
– Нет, господин, капитан Дандоло привез его лично. А вы по-прежнему собираетесь плыть в Рим, ваше высокопреосвященство?
– Да, клянусь Богом, собираюсь!
Константин шел под палящим солнцем. Он направлялся навестить Феодосию Склерос, единственную дочь Николая Склероса, одного из самых богатых людей, вернувшихся в Константинополь из изгнания. Все члены этой семьи были непоколебимо преданы православной церкви и, следовательно, испытывали стойкую неприязнь к католикам и их стремлению захватить власть над Византией.
