— Очень мнѣ нуженъ ея поклонъ, — замѣтила сестра, но видно было, что она очень польщена.
— И желала бы, — продолжалъ Джо, все съ тѣмъ же пристальнымъ взглядомъ на меня, — чтобы ея здоровье позволяло ей… такъ она сказала, Пипъ?
— Дозволяло ей имѣть удовольствіе, — прибавилъ я.
— Пользоваться обществомъ дамъ, — сказалъ Джо и глубоко перевелъ духъ.
— Ну! — закричала сестра, смягчаясь и глядя на м-ра Пэмбльчука, — она могла бы догадаться и давно послать мнѣ это сказать, но лучше поздно, чѣмъ никогда. А что она дала этому юному оболтусу?
— Она… ничего ему не дала.
М-съ Джо готова была опять вспыхнуть, но Джо предупредилъ ее.
— То, что она дала, она дала его друзьямъ, а друзьями его, по ея собственнымъ словамъ, она считаетъ его сестру м-съ Джо Гарджери… Я не увѣренъ впрочемъ, — прибавилъ Джо съ глубокомысленнымъ видомъ, — какъ она сказала: м-съ Джо, или м-съ Джоржъ.
Сестра взглянула на Пэмбльчука: тотъ гладилъ ручки своего деревяннаго кресла и кивалъ головой, съ такимъ видомъ, какъ будто все это зналъ заранѣе.
— А сколько она дала? — спросила сестра, смѣясь; да, она смѣялась.
— Что скажетъ компанія о десяти фунтахъ? — спросилъ Джо.
— Она скажетъ, — коротко отвѣтила сестра, — что это недурно. Не слишкомъ много, но и не мало.
— Она дала больше десяти фунтовъ, — сказалъ Джо.
— Неужели же ты хочешь сказать… — начала сестра.
— Что скажетъ компанія, — продолжалъ Джо, — о двадцати фунтахъ?
— Щедро заплачено, — отвѣчала сестра.
— Она дала больше, чѣмъ двадцать фунтовъ.
Презрѣнный лицемѣръ Пэмбльчукъ все время качалъ головой и съ покровительственнымъ смѣхомъ повторялъ:
— Она дала больше, ма'амъ. Продолжай, Джозефъ.
— Пу, такъ, чтобы не томить васъ дольше, — сказалъ Джо, съ восторгомъ передавая мѣшечекъ сестрѣ:- она дала двадцать пять фунтовъ.
— Ну, вотъ что я вамъ скажу, Джозефъ съ женой, — объявилъ Пэмбльчукъ, взявъ меня за руку повыше локтя:- я одинъ изъ тѣхъ людей, которые всегда доканчиваютъ то, чтб начали. Этого мальчика надо законтрактовать въ ученики. Таково мое мнѣніе.
Сказано — сдѣлано. Судьи сидѣли въ городской ратушѣ, и мы немедленно отправились туда, чтобы въ присутствіи магистратуры законтрактовать меня въ ученики Джо. Я говорю, мы пошли, но меня все время подталкивалъ Пэмбльчукъ, точно изловилъ меня въ томъ, что я залѣзъ въ чужой карманъ или поджегъ стогъ сѣна; и дѣйствительно въ судѣ всѣмъ показалось, что я пойманъ съ поличнымъ, потому что въ то время, какъ Пэмбльчукъ проталкивалъ меня сквозь толпу, я слышалъ какъ нѣкоторые спрашивали: «Что онъ сдѣлалъ?» а другіе: «Какой еще молодой, но уже испорченный! сейчасъ видно, не правда ли?» А одна особа кроткаго и доброжелательнаго вида подала мнѣ даже книжечку, украшенную картинкой, представлявшую юношу, всего опутаннаго цѣпями, и озаглавленную: Для чтенія въ тюремной кельѣ.
Когда мы вышли изъ суда, то вернулись опять къ Пэмбльчуку. Сестра, воодушевленная двадцатью пятью гинеями, объявила, что мы должны непремѣнно пообѣдать въ трактирѣ «Синяго Вепря», и что Пэмбльчукъ долженъ отправиться въ одноколкѣ и привезти г-на и г-жу Гоббльсъ и м-ра Уопсля.
Такъ и сдѣлали, и я провелъ самый печальный день въ своей жизни. Всѣмъ, конечно, казалось, что я долженъ необыкновенно радоваться, и, что всего хуже, всѣ они отъ времени до времени спрашивали у меня, почему я не веселюсь. Что же могъ я имъ отвѣчать на это? Я увѣрялъ ихъ, что веселюсь — когда мнѣ вовсе не было весело.
Въ концѣ концовъ, когда я вернулся въ свою спаленку, то чувствовалъ себя истинно несчастнымъ и былъ вполнѣ убѣжденъ, что никогда не полюблю ремесло кузнеца. Когда-то я любилъ его, но теперь у меня были совсѣмъ другія желанія.
Нѣтъ болѣе горькаго чувства въ мірѣ — какъ стыдиться своего родного дола. Это чувство можетъ быть сочтено за черную неблагодарность, и наказаніе за него неминуемо и вполнѣ заслуженно; но чувство это тѣмъ не менѣе страшно горькое. — могу въ этомъ увѣрить читателя.
Родной домъ никогда не былъ для меня очень пріятнымъ мѣстомъ, благодаря характеру сестры. Но Джо скрашивалъ мою жизнь, и я вѣрилъ въ него. Я вѣрилъ въ то, что наша пріемная — самая нарядная въ мірѣ комната; парадная дверь казалась мнѣ таинственными вратами храма, гдѣ торжественные выходы совпадали съ жертвоприношеніями жареныхъ куръ; кухня въ моихъ глазахъ была верхомъ чистоты, хотя и не блестѣла великолѣпіемъ; я вѣрилъ въ кузницу, какъ въ яркій путь къ возмужалости и независимости. Въ какой-нибудь годъ все это перемѣнилось. Теперь все это было грубо и пошло, и я бы ни за что въ мірѣ не хотѣлъ, чтобы нашъ домъ увидѣли миссъ Гавишамъ и Эстелла.
Насколько я самъ виноватъ въ неблаговидномъ настроеніи моего ума, насколько въ немъ виновата миссъ Гавишамъ и моя сестра- не важно ни для меня, ни для тебя, читатель. Перемѣна во мнѣ произошла; дѣло было сдѣлано. Хорошо оно было или дурно, простительно или непростительно, но дѣло было сдѣлано.
