Самолет с надписью СССР на борту приближается к точке невозврата. Но все еще есть надежда, что неотвратимо работающий абсурдный маховик государственной катастрофы можно остановить. …Если не благодаря воле вождей, то сопротивлению боевых офицеров. Вслед за новыми словами — перестройка, гласность… — в Прибалтику с запада на землю слабеющей красной империи пришли новые люди. Кто они?.. В эфире все еще звучат бравурные официальные марши! Но струны офицерской гитары в «последний раз рыдают», отправляя Мазура в «последний по приметам рейс».
— Я спрашиваю, что я должен делать на работе?
— Понятия не имею, — ответил он. — Что-нибудь подвернется.
Тут он был прав.
Мазур, уже давно успевший натянуть джинсы и свитер, перевернулся на живот, положил руки под подбородок и посмотрел за окно. Сначала тянулись одни рельсы, потом показалась синяя табличка с белыми буквами — естественно, латинскими буквами и на местном языке. Насколько он помнил карту — а карту ему всегда полагалось помнить назубок, — до столицы оставалось всего-то километров пять. Можно сказать, приехали.
Он покосился вниз. Трое его спутников сидели рядышком на нижней полке, как воробьи на жердочке — взъерошенные, угнетенные, пришибленные, живая иллюстрация к лекции о скверных последствиях употребления алкоголя. Время от времени кто-нибудь из них глубокомысленно изрекал, что не стоило выпивать все до капельки, потом опять воцарялось понурое молчание.
Дети малые, подумал Мазур не без превосходства. Если уж так приспичило, нужно выворачивать денежку по карманам и идти к проводнице или в вагон-ресторан, каковой тут имеется, — это ж азбука…
Ну, видимо, такой уж народец достался Мазуру в спутники — всевозможные глобальные вопросы они решали одной левой, а вот опохмелиться соображения не хватало. Так уж ему свезло, что с ним в купе оказались трое делегатов какого-то московского ультрапатриотического фронта, ехавшие в гости к своим братьям по разуму в тот же город, что и Мазур. Что выяснилось вчера вечером практически мгновенно: едва поезд тронулся, они выставили кучу бутылок, начали с тостов за «прорабов перестройки» и успех грядущих демократических преобразований, а потом до полуночи яростно дискутировали о путях, задачах и целях означенных преобразований, причем, как среди российских интеллигентов водится, на три человека у них были четыре мнения и свой уникальный набор рецептов, как обустроить Россию, а заодно и полмира. Очень может быть, что они долго сидели и после полуночи, но Мазур, которого от этих речей откровенно тошнило, лег спать и спокойно уснул, ему и не под такой шум приходилось засыпать.
Вообще-то они, как и следовало ожидать, с самого начала попытались вовлечь Мазура в свои витийствования, но получили полный облом: господин австралиец сообщил им, безбожно коверкая язык родных осин: русским он не владеет в такой степени, чтобы вести столь умные и сложные беседы.
Ага, вот именно. Как случалось не раз (правда, за пределами Отечества), никакого Кирилла Мазура на данном отрезке пространства-времени не имелось, а помещался австралийский гражданин Джон Джейкобс, что подтверждалось имевшимся при нем австралийским паспортом с красивым гербом, в меру потрепанным, заляпанным многочисленными визами, в том числе самых экзотических стран. Многие опытные люди при беглом осмотре приняли бы паспорт за настоящий. Ему уже случалось бывать австралийцем, так что дело знакомое — тем более что уж здесь-то не было риска напороться на австралийскую контрразведку со всевозможными хитрыми приборами…
Перестройка, гласность, ускорение и все такое прочее. Ничего удивительного в том, что по советским просторам катит в простецком купе натуральный австралиец, правда, давненько уж не живший на родине, а болтавшийся по белу свету в качестве репортера-фотографа, фрилансера, вольного стрелка, не работавшего ни на одно конкретное издание. Подобного народу по буржуазному миру болтается немало, а теперь вот и до Советского Союза добрался один такой неугомонный.
Если подумать, была в этом непробиваемая хитрость: если где Мазур и светился под чужой личиной, то главным образом по просторам глобуса подальше от родных мест, а здесь, на родине, его и под настоящим-то именем знали немногие. Риск напороться на какого-нибудь непосвященного знакомого исключен полностью — смешно, но такое могло бы произойти скорее в Южной Америке или Африке.
Вопросов он дисциплинированно не задавал, а разъяснений ему при отправке не дали. Об одном можно догадываться: если его снабдили австралийским картоном и соответствующим багажом, задача предстоит гораздо более сложная, чем бить пяткой в ухо и завязывать супостатов морскими узлами. Ну, что ж, Лаврик встретит, объяснит, что к чему. Главное, здесь-то уж наверняка не будут играть в футбол отрубленными человеческими головами. А ведь за последние четыре года пришлось повидать всякого, когда в качестве пожарной команды использовали и элитные части, про которые совсем недавно никто и подумать не мог… Забивали микроскопом гвозди направо и налево. Он уже не удивлялся и не злился, привык, погрузился в некое тупое оцепенение, сквозь которое иногда прорывалась мысль «Куда все катится!?» — но тут же гасла, не встретив ответа.
А ответа не было никогда — скорее всего, другие его тоже не знали…
