Вот и получается, когда я оглядываюсь на те годы, в детство и юность свою, вспоминаю те родники, из которых пивал живую воду, — видно, судьба у меня счастливая, раз она так щедро расставила на моем пути столько чистых родников. И самый главный из них — это, конечно же, мама. Неутомимая наша, неунывающая, сильная и красивая, старенькая теперь наша мама. Бабушка Маша. Пятирежды бабушка. И одиннадцать раз прабабушка! Внуки: Коля, Вова, Таня, Надя, Сережа. Правнуки: Виталий, Оля, Юля, Женя, Анна, Люся, Каралайн, Данниэль, Лена, Катя и Ирина. Праправнук — Никита.
Жизнь продолжается, несмотря ни на что. Несмотря на страшные капканы, расставленные судьбой. Когда я думаю о своей жизни, о тех временах хождения на огород за перевал, особенно подъем на Кирпичный, то вспоминаю еще одно место, которое до сих пор прохожу с непроизвольным страхом. Мины по бокам тропинки. Хотя там давно уже нет мин. На подъеме с другой стороны Кирпичной щели. Со стороны огорода. Довольно крутой, глинистый. Тропа там была заминирована немцами при отступлении. Наши солдаты, видно, торопились: саму тропу разминировали, а по бокам ее не успели. Знакомые мне «стаканы» на колышках. От них в разные стороны — путанные проводочки. Зацепить ногой, и взлетишь.
Мины стояли в ряд справа и слева с интервалом метра полтора друг от дружки. Поднимаясь по тропе между ними, мы каждый раз как бы проходили сквозь «строй» самих
смертей. Каждый раз душа сжималась невольно от страха. Каждый день, а то и по два раза в день. Когда идешь на огород, и когда обратно, — каждый раз душа уходила в пятки.
Каждый раз!..
Наверно, с тех пор, отравленный страхом, я иду по жизни, как по минному полю. И потому всегда настороже. Аккуратно. Может, потому мне удалось обойти не одну «мину», не один смертельный «капкан». Я мог погибнуть десять, а может, более раз. Но не погиб. Я попадал в такие, казалось, безнадежные ситуации, из которых не выбираются. Но я выбирался. Жив. И до сих пор хожу по «минному полю». Иной раз кажется, что силы и нервы на пределе. Еще чуть — и конец. Тогда я бросаю все и еду в родной Новороссийск, к маме. На следующее угро лезу на «бугор». Иду сначала по «малому маршруту». Потом по «большому». И уже когда окрепну (войду в форму) — по «супермаршруту». Отдыхаю в тех местах, где когда-то мы мучились с ношей.
На месте бывшего хутора Ермоленко под пышным орешником у доооги тоже отдыхаю. Сколько себя помню, столько был здесь густой зеленый орешник. И вдруг вижу вместо орешника — зеленые ошметья. Подхожу ближе, передо мной картина буйства каких-то подонков: кустарник иссечен железным арматурным прутом, который валяется тут же. Пепелище костра, клочья бумаги, объедки, консервные банки, разбитые бутылки, растерзанные пачки сигарет, какие-то грязные тряпки, женские трусики на ветках кустарника, использованные презервативы. Что за чудовища здесь пировали? Когда же на них выйдет закон, по которому их будут отлавливать, а лучше отстреливать?..
Чего только не передумаешь, пока идешь. Но странно, не с горечью, а с гордостью я вспоминаю свои страдания в детстве на этой тропе. Даже с некоей вроде благодарностью судьбе, что она послала мне такие испытания, в которых я окреп физически и духовно. Которая послужила своеобразной школой выживания. Наверно, все-таки каждый человек должен пройти некую школу возмужания, где и труд, и тяготы, и борьба за жизнь на пределе. Все это ох как помог ает потом преодолевать удары судьбы.
Я теперь иду по тропе и временами мне кажется, что я снова испытываю боль в плечах, ту самую — от ноши, от натертостей.
Особенно больно было, когда идешь и несешь вторым рейсом. Это осенью. Когда урожай собран и его надо перетащить в город, домой до холодов. Вторым рейсом плечи намнешь так, что больно притронуться. Но надо было перебороть боль, идти дальше. И мы перебарывали и шли дальше. На подъемах особенно трудно. И архитрудно на подъеме на Кирпичный. Последние десять — пятнадцать метров крутющая тропинка выжимала все силы. Плачешь, но карабкаешься. Взбираешься и обливаешься слезами. Не знаю, какие силы мною двигали. Какая-то пружина непокорности внутри. Может, злость на паршивую судьбу?
Теперь я хожу на этом подъеме налегке, прогулочным шагом, и мне чудится нестерпимая боль в плечах, и хочется плакать. Только вот не пойму — от жалости к себе или от гордости? Скорее всего от благодарности тому мальчишке, который яростно преодолевал этот подъем, чтобы потом так же яростно преодолевать крутые «подъемы» в жизни. Чтоб потом, много лет спустя, приехать и вот так пройтись по «супермаршруту». Чтобы преодолеть в жизни то, что пришлось преодолеть. Чтобы пройти по жизни, не уронив человеческого достоинства. А когда было нестерпимо трудно — идти, сцепив зубы.
