Потрясает судьба Игреньки, который по молодости брал играючи все призы на бегах. Но недолог век беговой лошади. Приходит роковой день — день выбраковки. Пришел он и для Игреньки. И он сошел с дистанции, оказался не у дел. Но где-то далеко идет война. В поселке голод. Нехватка всего. Не хватает и тягловой силы на лесозаготовках. Впрягают в эту «черную» работу и Игреньку. А с ним произошел несчастный случай — поранило глубоко. Поставили его на лечение. А по весне на дальний поселочек навалился свирепый голод. Что делать? И пустили под нож выбывшего из строя Игреньку. Тяжело на сердце у посельчан, легко на сердце у Игреньки, потому что он, привыкший верить людям, не ведает, что грянул его последний час. Что ему предстоит «сослужить» последнюю службу людям. Он привык к их доброте, спокойно выходит из стойла во двор конюшни, дает себя стреножить, добродушно торкается в лицо хозяину, теребит его лицо мягкой своей бархатной губой в ответ на его ласку, не понимая, что это последние, прощальные ласки. И, подсеченный рывком веревки, падает. А тут и молодой чеченец с большим острым тесаком «давай — давай»!
Доверчивость и простодушие Игреньки, идущего на «эшафот», потрясает до глубины души. Невольно думаешь, скольких мы, люди, приручили, а потом предали? Иногда, конечно, в силу страшных обстоятельств, а чаще в угоду ненасытной своей потребительской избалованности. А подумав об этом, невольно содрогаешься сердцем от понимания нашего ужасного грехопадения, за которое Бог карает жестоко. Природа мстит за безрассудство. А мы все чаще впадаем в безрассудство.
Повесть светлая, где-то чуточку наивная, но «забирающая» до слез. Она заставляет задуматься над тем, как мы живем.
В повести чувствуется напряженное ожидание автора ответной реакции читателя — как-никак первый выход с крупным произведением! Может, поэтому в ней есть места, о которые «спотыкаешься». Я бы отнес к таким внутренний монолог Артамона. Вернее, не сам монолог, а его подача. Где он мысленно объясняет Анисье Можайцевой, что любит ее и передает ей наказ Василия Можайцева перед смертью. Подано несколько в лоб и угловато. Автор, видимо, и сам это почувствовал, потому что в следующих своих работах он не раз прибегает к внутреннему монологу', но уже делает это искусно. Так что воспринимаешь его естественно, без запинки.
И еще — излишне с акцентом речь Августины Францевны. Мне кажется, не надо коверкать все слова в ее монологах. Достаточно двух — трех слов в каждой фразе, и то с легким акцентом, и читателю будет понятно, что с произношением по — русски у нее туговато. Да и само «интернациональное», без облачка приятие ее населением поселка, кроме Артамона, несколько преувеличено. Опять же, не потому что так не может быть, а потому что подано не совсем удачно.
В «Нагорной повести» автор чувствует уже себя как рыба в воде. Здесь мысли и чувства героев не то что пропущены, а процежены сквозь душу автора. И от этой «работы» в душе его остался глубокий след. Даже не след, а кровоточащая рана. «Время, брат, такое, сердитое. Классовая борьба в натуральном виде». Так нас научили воспринимать ту кровавую карусель, которую нам навязали искусно архитекторы революции и гражданской войны. Точнее сказать — режиссеры трагедии самоуничтожения русского народа.
В самом деле — два русских человека Залогин и Лоскутин Ерферий — сначала вместе воюют на стороне красных. Потом у Ерферия что-то перевернулось в душе после того, как красные зверски на его глазах убили его брата. Он не мог понять жестокости Советской власти, когда она расправилась и с семьей Калистрата. Он чувствует: что-то не то. И переходит к белым. К нему в плен попадает Залогин, с которым они были когда-то на стороне красных. Теперь они смертельные враги: «Бандит» и функционер Советской власти. Ерферий бросает ему в лицо:
«— …Почему я для вас бандитом сделался? Потому что людей вокруг себя с винтовками собрал. Вам бы как хотелось: откручиваете вы одним людям головы, а другие вам за это в ноги кланяются. Прощения у вас просят…
— Не клевещи на власть, Ерферий. Ты-то знаешь: всякая власть от Бога.
— Не трогай Бога, командир!.. Товарищ Залогин — или как там у вас принято. Грязные у вас, у большевиков, руки, чтобы к Богу прикасаться. У тебя, командир, тоже грязные — в крови. Скольких односельчан ты под суд отдал, скольких в северные края на погибель отправил?
— Не путай людей с мироедами. Советская власть — за трудящегося человека горой…
— Горой!.. — перебил Ерферий. — Это ты, командир, кому-нибудь другому рассказывай. Не мне. Мне не надо. Ты вот, к примеру сказать, знаешь, кто такой большевик Касатов?
— Знаю. Председатель колхоза в Яровке. Был…
— Это верно: был председатель… Теперь его нет. А того не знаешь, что когда он раскулачивал Калистратову заимку, он выгреб все до единого зерна, сжег пасеку, взрослых арестовал и этапом отправил в Нарым, а дом заколотил гвоздями?.. Это ты знаешь?
Залогин знал все, что произошло при раскулачивании Калистрата и потому решил молчать.
