«Хотелось пеши пройти на святое место для всякого русского человека — на Красную площадь, да куда там! Все перерыто, перегаврано, как после многодневной бомбежки. На месте светлой Манежной площади, что перед самым Кремлем, страшнейший, глубоченный котлован… Говорят, под гигантский магазин для «новых русских». А обыкновенные русские считают, что это уже под сам Кремль подкапываются злыдни.
А тут вспомнил наказ земляков — по паре глубоких галош купить. У нас ведь асфальтов нету, и, как дождик брызнет, — грязь непролазная. Вижу, длинная очередь. Пристроился — ошибка: говорят, за визами на жительство за границу; к другой — обмен валюты. Упарился, решил водички попить. Киоскерша: пейте на здоровьё, водичка из Израиля…
Удивляюсь — неужто из-за моря доставляют обыкновенную воду? Попил. И скажу по правде: нисколько не вкусней, чем у нас в Солдатском колодце, не говоря уже о Косьяновом роднике.
Выбрался я из той Москвы, как из глубокого котлована. Досадовал, чертыхался. До того ж погано стало на душе, вы себе представить не можете. И это накануне великого праздника Победы!..»
Эта боль простого человека аукнется в веках. На самом деле — испытываешь не только унижение, глядя на теперешнюю Красную площадь и на ее прилегающие исторически ароматные уголки, на то, как они перекраиваются и уродуются в угоду шашелям и Трусливым правителям в их стремлении лишить русский народ исторического средоточия духа, не только унижение испытываешь, но и тревогу за будущее России. И, что уже страшно, — невольную жажду мщения.
Предостерегающе звучат слова опять же Виктора Лихоносова: «В сущности, Степан Хуторской — это те из нас, кто беспокоится о своей судьбе, о своем глухом уголке и, представьте, о столице — матушке, где еще сердитый юмор воспринимают без опаски. А. зря».
Философия Степана Хуторского не статична. Места* ми она поднимается со своей крестьянской колокольни до всенародной, всечеловеческой заботы и боли. Одна из последних его «заметок», как их называет Виктор Лихоносов, называется «Посмотрим, что рно дальше будет?..»
На первый взгляд — это забавный, с сальцом, рассказ хуторского балагура деда Люшни про бабу Нюрку. Якобы она прибежала к прокурору «и заголосила (почему-то без слез): выручайте, мол, гражданин прокурор, меня снасиловали…»
Из ее рассказа события разворачивались так: она ехала на бричке с Васькой Опорком, соседом. С сенокоса. Сидели на возу рядышком. Потом он начал: положил руку на плечо, стал поглаживать затылок шершавой ладонью. Она думает про себя — ну — ну, посмотрим, что оно дальше будет? Дальше он положил руку ей на коленку. Она опять думает — что же оно дальше будет? Он лифчик ей на спине расстегнул. А левой рукой к резинке внизу «подкрадуется», да еще нашептывает: «Не бойсь, Нюра, не бойсь». «Ну, думаю, расстебывай, стервец, подкрадуйся, посмотрим, что оно дальше будет. Потом он меня на духмяное сено мягко завалил и целовать начал. Я это и думаю, ну — ну, целуй, окаянный, не жалко, поглядим, что оно дальше будет…»
«Прокурор не выдержал и как крикнет: «Хватит, гражданка Нюра! Зачем, что дальше будет!..»
После этого рассказа деда Люшни дюже грамотный хуторской библиотекарь стал вразумлять хуторянам аналогию. По аналогии получается, что в Беловежском лесу ребята здорово выпили, но закусывали плохо. Поэтому Советский Союз распустили. А мы, народ, подумали: посмотрим, что оно дальше будет. А дальше, как известно, — урезанная страна, парад суверенитетов, раздел Черноморского флота, Чечня, безработица, теперь вот повальные взаимные неплатежи — по сути дела, гражданское неповиновение. Дошли до ВЧК. До состояний «Ч».
«А мы все сидим, глядим, ждем: что оно дальше будет?»
Дальше пойдут слова не для печати. Вот что будет.
А тут снова говорят, что в Германии на лучшем Цейсовском заводе изготавливают громадную лупу из прозрачнейшего увеличительного стекла. Через нее якобы будут
рассматривать доллары, которые лично истратил фонд Сороса и прочие «доброжелатели» России на возрождение экономики, культуры образования у нас.
Скорей бы отлили они эту луну. Хочется взглянуть в нее.
Мудрый из мудрейших на Кубани, поэт Иван Варавва, тоже написал небольшое предисловие к книге Петра Придиуса, которая, кстати, называется «Богато ж у нас всяких глупостев»: «Твори, любый! Нашим з тобою землякам Слово твое нынче, может, потребнейше и вежливейше самых живительных лекарств».
Декабрь, 1996 г.
«Кубань сегодня».
Из всех произведений Анатолия Знаменского особняком стоит повесть «Завещанная река». О Булавинском восстании 1707–1709 годов. Против тех, кто «неправду делает».
