— Ну как сказать? Простые люди веселятся просто. Незатейливо, душевно. Танцуют под музыку. Я хорошо себя чувствую здесь…
Я смотрю на его лицо, на руки.
Совсем недавно мы отметили его шестидесятилетие. По нынешним временам — возраст не такой уж и преклонный. Однако но его лицу можно дать и больше. А глядя на руки, которыми написаны десятки книг, чтимых и любимых, не скажешь, что это руки интеллигента. Этими руками он держит здесь и дом, и хозяйство. Обихаживает матушку. Она уже неподъемная. Можно себе представить, что ему приходится делать. Одному! Быть при ней бессменно.
Ему хочется поучаствовать на предстоящих торжествах по поводу пятидесятилетия писательской организации.
— Но как?! — озабоченно восклицает он. — На кого я ее оставлю? Есть тут одна женщина. Попрошу, может, согласится…
Мы сидим за столиком, ладно и красиво пристроенном в уголочке между новым домом, который ему соорудили заботами краевой и местной администрации, и старым — престарым сараем. Под стеной этого сарая с лицевой стороны стоит кровать, над которой висит забавный коврик: мишка наяривает на балалайке, кот растянул вовсю гармошку, а лиса и мыши лихо отплясывают. Здесь, видно, отдыхал Виктор Иванович в жару. А картинка на коврике веселит ему душу.
Он еще не отошел от свадьбы. Слегка помятый и явно неухоженный. Но стоило ему заговорить, и куда подевалась вся эта неухоженность, въевшаяся в его внешность, словно пыль в неношенное пальто. Его сочный говор, живые, точные мысли, его непостижимый внутренний мир очаровывают, заколдовывают. Забываешь обо всем. Только следишь, как бы не упустить слово, легко и непринужденно сказанное им. Удивительный дар не только писать, но и излагать свои мысли! Какая внутренняя гармония! Убежденность! И в то же время затаенная неуверенность и полный разлад с внешним миром. А какая непритязательность!
Ему в глаза бьет солнце. День чудесный. Мы предлагаем пересесть в тень. Он добродушно отмахивается:
— Ничего! Оно мне не мешает.
Где ж не мешает, когда слепит?!
Все мы знаем: когда он говорит, ему действительно трудно помешать. Он настолько сосредоточен на том, о чем говорит, настолько непререкаем, что с ним трудно вести диалог. Он не дает вставить слово, реплику. Хотя время от времени умолкает и слушает внимательно. Схватывает мысль молниеносно. Ты еще не успел досказать, он уже понял, о чем ты. И уже знает, что сказать в ответ. Желание тут же выплеснуть мысль у него неодолимое. И его в этом желании невозможно остановить. По этой причине многие коллеги не ладят с ним. Он ведет разговор как бы с опережением. И, в конце концов, забивает собеседника. Он, по — моему, не владеет собой, когда у него блеснет мысль. А мысли у него, как правило, действительно блестящие. И если в начале разговора тебя раздражают его непререкаемость и напористость и как бы небрежение тем, что ты хочешь сказать, то через время начинаешь понимать, что действительно лучше помолчать, послушать. Он не знает, откуда у него это берется, и не знает удержу этому своему феномену.
Я это понял, когда услышал от него простодушные слова о том, что он помнит до мельчайших подробностей все перипетии в писательской организации, имевшие место десятки лет тому назад. В каких сложных хитросплетениях они тогда барахтались. И помнит не только события, поступки людей, а мотивацию всего. «Я не знаю, откуда это у меня!» — говорит.
Это его фраза, брошенная так, походя мне, кажется, все и объясняет. Хотя ничего не объясняет.
Просто дано человеку. Что ты будешь с этим делать?! Это судьба. Может, даже рок. Не то чтобы злой, но и не очень добрый. Потому что от этого своего характера, своей этой особенности ему одни неприятности. Он уже и сам не рад, что вот такой. Талантливый на зависть многим, всепонимающий, снисходительный и злопамятный, сдержанный и неудержимый, любящий и ненавидящий, блестящий и нищий. Всякий разный. Ну что ты будешь с этим делать? Нам бы по — христиански обмыслить все это и понять, чем-то помочь. А вообще-то принять таким, каков он есть. И не загонять в угол.
Он производит впечатление загнанного в угол. Прав
да, и в том углу он ведет себя не как беспомощный зверек, а как лев рыкающий. Может больно царапнуть когтями, может погладить лапой, подобрав когти. Говорит, вот такого-то надо бы принять в Союз писателей. Мягкий, хороший человек. Хотя бы в ознаменование пятидесятилетия писательской организации. А ему вопрос:
— Виктор Иванович, у нас Союз мягких, хороших людей или профессиональных писателей?..
— Ну… — И он умолкает, не желая оспаривать неоспоримое.
Я все думаю над его словами: «Мне хорошо здесь».
Конечно же, это бравада. На самом деле ему тяжко там. «Я изнемогаю», — пишет он в письме Придиусу. И это так. Мы убедились.
