Игра со смертью ради жизни. Чем ближе смерть, тем больше хочется жить. Дотянуться бы до ножа, что за поясом на пояснице, в потайном чехольчике. Выточи полотна ножовки. Перед отправкой по этапу. Говорят в пути — предмет первейшей необходимости. И в сеном деле — что консервную банку открыть, что блатного отпугнуть. А теперь вот… Достать бы! Но руки выворачивает струящейся водой.
Павел слегка завалился на правый бок, изловчился запустил руку за спину, цапнул по пояснице. В это время
что-то промелькнуло мимо. Изогнулся, запрокинул голову, посмотреть во след мелькнувшему предмету: черный плавник между раскатистых волн. Покосился влево — и там! Акулы! По затылку скользнул морозец ужаса. Присматриваются гады! Только подумал об этом, как сильный рывок чуть было не разорвал его пополам. Фуфайку сорвало с одной руки. Еще рывок. Послабее. Благодарение Богу! Если б не фуфайка, быть ему уже без головы. Он обеими руками ухватился за уцелевший рукав. Спасительница. Пусть рвут пока фуфайку. А потом он что-нибудь придумает. Что? Что можно придумать, когда до тебя уже добрались?!.
Эта жуткая мысль мигом вышибла из головы страхи о том, что он, связанный по ногам, тащится на веревке, и что вода холодит безбожно, и Машка стреляет по нему из пистолета; теперь главное — оставшийся клочок фуфайки, который тянется следом, удержать подольше. Пусть ее рвут акулы, пока он освободится от веревки. Скользящий по воде — он дразнит их, провоцирует к нападению как приманка.
Изловчившись, он снова цапнул по пояснице. И снова. И еще. Кажется, нож на месте. Вырвал его из-за пояса вместе с чехольчиком, перехватил в зубы, обнажил, изогнулся резко и чикнул лезвием по веревке, больно впившейся в ноги выше щиколоток, И… Неудачно. Изловчился во второй раз. Опять неудачно. Тогда он согнулся, ухватился за холошню собственной штанины, чтоб подольше продержаться в таком положении. Увидел надрез на веревке, чикнул по нему что было сил и отвалился. Его неожиданно накрыло следом бегущей волной. Как бы бросило в глубину. Он не успел даже хватить воздуха. Испугался, забарахтался отчаянно. И… вынырнул. Огляделся, Корма сухогруза удалялась. Все! Оторвался. Теперь что?
У зеков на палубе вытянутые лица — не поймут, как это он оторвался. Машка стрельнула в воздух. Кто-то подал ей винтовку. Задохлик с белым кашне на шее, размахнувшись, кинул в него пожарный багор…
В это время его сильно трепануло. Он огляделся и увидел, как, разрезая воду, от него удалялся черный плавник. Вслед за плавником всплыла растерзанная фуфайка. Все! В следующий заход ему не миновать акульих зубов. Вот когда он пожалел, что не на пароходе. Пусть в душном трюме, пусть в окружении хищной шпаны, пусть в голоде, но лишь бы не в океане среди акул. А корма все меньше, и люди на палубе кажутся уже темными штришками…
«Все!» — отстраненно и теперь совсем безнадежно подумал он про себя. Как-то бестрепетно огляделся, готовый принять смерть: меж танцующих волн кружат несколько черно — зловещих плавников. Это конец. Это единственный исход! Другого не дано. Он понимал это умом, хотя душа противилась этому ужасному, бессмысленному концу. «Нет! Не может быть!..» Такой протест судьбе он испытал в Южной Озерейке, под шквальным огнем. Смерть витала возле, со всех сторон, а внутри — взведенная пружина жажды жить. Она как бы вытесняла из сердца страх. Как инородное, чуждое чувство…
На несколько мгновений ему показалось, что эго вовсе не океан, что это всего — навсего речная запруда в балке возле родительского дома, где плескались жарким летом с мальчишками. И это вовсе не акульи плавники скользят вокруг него, а «жучки — сухарики», которых они ловили в ладошку и нюхали. Вспомнился рассказ бывалого моряка дальнего плавания — ни в коем случае не проявлять страх и панику перед акулами. Они каким-то образом улавливают состояние жертвы, вибрацию испуганного сердца. А может, запах адреналина. И тогда безбоязненно нападают. Но если от жертвы не исходят сигналы страха, они трусливо осторожничают. А когда жертва сама проявляет агрессию, — отходят подальше.
Видно, готовность принять смерть и эти странные видения детства вызвали в нем ощущение отстраненности от ужасной действительности. Будто это не он, а то, что происходит, — происходит не с ним. Будто он парит в небе над морем и видит, как некто торчит в океане поплавком, вертит головой, а вокруг него ходят кругами, скользят в голубой прозрачности хищные акульи туши. Он утешает нечастного: «Спокойно, без паники! Все обойдется! Сбрось верхнюю одежду. И, главное, без резких движений. Спокойно. Плыви себе, будто ты на многолюдном пляже. Движение согревает, не дает переохладиться, и акул настораживает. Это страшные, но трусливые морские разбойники. Никакого внимания им. Полное равнодушие. Как будто их нет. И даже дерзи им мысленно. Мол, не боюсь я вас, твари морские!..»
