– Упырь? – фыркнула Ниночка, но без обычного раздражения. – Что? Можно подумать, большая тайна. Упырь, он упырь и есть. Не будешь же теперь делать вид, будто ничего не знаешь. Может, ее вообще сейчас не отпустят, закроют в каком-нибудь институте…
Голос стал жалобным.
– Не закроют, – Астра расчесывала волосы Розочке. – И нас выпустят. Просто… хотят убедиться, что мы не пострадали.
– Не пострадали? Да я… у меня тетя умерла, между прочим! – голос Ниночки сорвался на визг, впрочем, успокоилась она довольно быстро. – А меня даже на похороны не выпустили… и как теперь быть?
Виктория подошла и обняла ее.
А Ниночка отталкивать не стала, но сама вцепилась в рукав старенького халата. Так и стояли…
…машина и вправду ждала.
И Матвей Илларионович при ней был, стоял, облокотившись на крышу, разглядывал госпиталь с немалою задумчивостью, но увидевши Астру очнулся, отряхнулся.
– Доброго дня, – сказал он.
– Доброго, – Астра улыбнулась человеку, который вновь заслонился от мира ворохом амулетов и так, что она едва-едва могла разглядеть его суть. – А Эвелина где?
– Дома. Сказала, что надобно поглядеть, какой там порядок навели. Я-то распорядился, но сами понимаете…
…прочих отпустили три дня тому. Наверное, Астра тоже могла бы уйти, никто не стал бы держать, но она осталась. И вновь же никто не стал говорить, что ей можно идти, что палата нужна иным, настоящим больным.
– Вещи собрать опять же…
– Уезжаете?
– Скорее переезжаем, – он вновь был в форме. – Квартиру выделили. Потом, может, поближе к полигону переберемся, но… ей ведь сцена нужна, а то затоскует.
Сказано это было с нежностью.
– Свадьба через две недели, – он открыл дверь, приглашая садиться. – Будем рады, если найдете время…
– Обязательно.
В доме пахло…
Дымом.
И пирогами. Тушеною капустой, грибным духом, немного луком, который плавал в кастрюльке, маринуясь. Селедкою.
– Повезло взять свежую, – селедкой занималась Антонина. – По знакомству оставили…
Рыба была большою и жирной, и Антонина ловко потрошила ее, разделывала на аккуратные белесые кусочки, которые раскладывала, покрывая узорами маринованного лука.
Все было…
Будто и не было ничего.
Астра огляделась.
– Окна заменили, правда, все равно дует. Теперь и не заклеишь нормально, так и станет сквозить, – проворчала Виктория, которая чистила свеклу. Пальцы ее покраснели, а сама она гляделась недовольною. – И обои переклеили. Заботливые.
Она тряхнула головой и тихо добавила:
– Жить я здесь все равно не смогу. Пахнет… они не хотели умирать.
– Мало кто хочет, – согласилась Антонина. – Но тебе… даже не знаю, куда податься. Всюду люди и…
– Люди – это ничего, люди… когда просто уходят, грустно становится и только. В больнице вот умирали, а я не плакала, – это Виктория произнесла едва ли не с гордостью. – Но вот когда такое место, где… смерть до срока, да еще и…
Она передернула плечами и невпопад сказала:
– Мне работу предложили. По… профилю, так он выразился.
Виктория посмотрела на Астру, будто ожидая. Чего? Одобрения? Возмущения?
– И что за работа?
Астра подвинула к себе миску с вареными яйцами и вздохнула. Может, сейчас у нее выйдет лучше?
– Ездить. Смотреть. Слушать… он сказал… этот, который старший, такой… забавный мужчина. С шарфиком, – Виктория облизала палец. – Сказал, что после войны есть много мест… беспокойных. Говорит, что с них потом лезет всякое, и что с моей помощью получится оценить. А я не знаю…
– Чего не знаешь?
– Не знаю! – нож раздраженно располовинил вареную свеклу и застучал по доске. – Или думаешь, мне в радость рыдать? Это… это будто… не знаю, я их слышу и…
– И отпускаешь, – Астра выбрала крупное яйцо в желтоватой скорлупе и осторожно тюкнула его о край стола.
– То есть? – движение ножа замедлилось.
– Их боль держит. Обида. Злость. Ты плачешь, и все уходит, и скоро ты и здесь ничего-то чувствовать не будешь.
– Ага…
Скорлупа приклеилась к белку, и яйца вновь чистились туго.
– А я ей говорила, что нужно было те, которые посвежее, на пироги, а варить старые, тогда и чиститься будут…
– Все равно, больно… Владке тоже работу предложили. Согласилась… уезжает завтра… в Москву, – это прозвучало обиженно. – Вот почему так? Почему мне плакать за мертвецов, а ей… шубу показывала. И платье… красавицею стала, глаз не отвести.
– Разлучницы редко бывают счастливы, – Антонина закончила с селедкой и вытерла пальцы старым полотенцем. – У каждого дара своя цена.
– А у твоего? Тоже уезжаешь?
– Да. Скоро. Алексей вернется. Сказал, что обустроит… чтоб отдельно от родителей, и поедем.
Она вздохнула. И Виктория участливо поинтересовалась:
– Боишься?
– Боюсь.
– Чего?
– Сама не знаю… я… всю жизнь одна жила. Даже когда при маме, все равно одна… и тут… с кем-то… и свадьба эта… вот на кой ляд мне свадьба? А он сказал, что его матушка хочет, чтобы по-настоящему, с платьем белым и фатою! – это уже прозвучало жалобно.
