– Тарковского, – пробормотал несколько удивленный историк, – Тарковского да… люблю… Но ведь вы понимаете, что эти две величины несравнимы! Михалков муравей по сравнению с Тарковским! Просто московский барин!
Ингеборга тоже придерживалась мнения, что Михалков и Тарковский величины совершенно несравнимые, и никогда не стремилась их сравнивать, но точность собственных выводов относительно личности самого Валерия Владимировича ее позабавила.
Валерий Владимирович, которому не дали развить тему, некоторое время помолчал, а потом приступил к основному вопросу:
– Я хотел у вас спросить… – он появился на пороге кухни и остановился, привалившись плечом к косяку и сунув руки в карманы – поза была необыкновенной красоты, – вы и вправду даете частные уроки этому мальчику, Ивану Степанову?
Ингеборга засыпала кофе и теперь нюхала густой кофейный пар, осторожно встряхивая турку.
– Нет, я не даю уроков, – она поудобнее перехватила длинную ручку, – я занимаюсь его воспитанием. И буду заниматься до осени. Мне предложили такую работу, и я согласилась.
– Кто вам предложил?
– Его отец.
Валерий Владимирович вздохнул, деликатно, но довольно громко.
– Отец! Господи, Ингеборга, неужели вы не знаете, что с этими людьми нужно держаться очень осторожно! Они все, даже детей, используют в личных целях. Я же предупреждал вас!
– Валерий Владимирович, я не понимаю, о чем вы! У меня есть диплом педагога, частная практика у нас в школе уставом не запрещена, наоборот, директор это всячески поощряет, я не понимаю, в чем проблема?
– Проблема в том, что в школу на днях приходила мать мальчика. Она убеждена, что отец воспитывает ребенка из рук вон плохо, что ребенок все время предоставлен сам себе и постоянно меняющимся… гм… гувернанткам. Она даже просила директора подсказать ей какой-нибудь специальный интернат, где находятся эмоционально нестабильные дети.
Ингеборга чуть не упала прямо с туркой в руках.
– Какие дети?
– Эмоционально нестабильные. Но это их проблемы, не наши! Наша проблема в том, что вы оказались, как бы это сказать, вовлечены во все это, потому что вы – как раз последняя из его сменившихся воспитательниц. Его мать потребовала, чтобы дирекция предоставила ей полную информацию о вас, о вашем образовании, о вашей жизни, обо всем.
Ингеборга была в бешенстве.
– Дирекция предоставила?
– Вы совершенно напрасно сердитесь, Ингеборга, – Валерий Владимирович шагнул в кухню и успокоительным жестом коснулся ее руки, – у матери есть полное право потребовать…
– У матери Ивана Степанова есть только одно полное право – проваливать к чертовой бабушке, – отчеканила Ингеборга, – и мне нет никакого дела до того, что именно она требовала у дирекции!
– Милая Инга…
– Я не милая Инга! Я квалифицированный преподаватель, и я хорошо знаю мальчика. Интернат для эмоционально нестабильных детей! Да его отец умрет от смеха, когда узнает, что придумала его бывшая жена!
– Простите, – осторожно сказал Валерий Владимирович, никак не ожидавший столь сильной вспышки, – может быть, предоставим им решить все вопросы самим, без нашего с вами участия? Нам нужно подумать, как вам лучше всего вести себя во всей этой истории.
– Я знаю, как мне вести себя в этой истории.
Ингеборга сунула в руку Валерию Владимировичу турку с кофе, и он зачем-то ее взял. Подошла к телефону и решительно набрала номер.
– Что вы делаете? – спросил он из-за ее спины. – Кому вы хотите звонить?
– Я не хочу. Я звоню.
Долго не отвечали, и, трясясь от ярости, Ингеборга рассматривала пузатую вазу с трудноопределимыми цветами.
– Павел Андреевич, – сказала Ингеборга, когда ответили, и в ее речи явственно проступил акцент, – это Ингеборга.
Прошу прощения за беспокойство. Скажите, пожалуйста, вы знаете что-нибудь о визите вашей жены к Ивану в школу?
Валерий Владимирович в ужасном волнении приткнул турку на полированный стол и схватил Ингеборгу за локоть. Она даже не заметила.
– Хорошо. – Она послушала и кивнула, как будто собеседник мог ее видеть. Потом еще раз кивнула. Положила трубку и гордо прошествовала в прихожую. Встревоженный историк бросился за ней.
Она сунула ноги в ботинки и натянула щегольскую синюю куртку. Потом сказала Валерию Владимировичу:
– Счастливо оставаться! – вышла и заперла за собой дверь, оставив ошеломленного мужчину в пустой квартире.
Заточение не было продолжительным.
Примерно минут через сорок в замочной скважине завозился ключ, и Валерий Владимирович, несколько смущенный своим более чем двусмысленным сидением в чужой квартире, бросился на этот спасительный звук, готовясь как следует всыпать строптивой девице за все сегодняшние выкрутасы.
Однако в квартиру вошла не строптивая девица, а Степанов Павел Андреевич, отец Степанова Ивана.
– Здрасьте, – хмуро сказал он историку. – Ингеборга просила передать, что она извиняется, что вас… того… заперла.
– Да ничего, – пробормотал тот, – я альбомы смотрел… и еще телевизор…
И он густо покраснел.
