– Потому что завтра я получу ответ, что именно в том пузырьке, который я нашел в кармане у Петровича.
– У кого? – переспросила Ингеборга.
– У Петровича, – объяснил Степан терпеливо, – ну… не у него самого, а в куртке, которую он всегда носил. Сегодня девицы собрали его вещи, и я нашел в кармане пузырек. А он в тот день жаловался, что потерял лекарство.
– Да, – сказала Ингеборга, – я помню. Клофелин. От давления. А… вы совсем приехали или еще куда-то собираетесь?
– Нет. – Он сел за стол и потер затылок. – Я больше никуда не собираюсь.
Ингеборга забрала у него из-под руки длинную ложку, которой мешала в кастрюльке, когда пела “Памяти Карузо”.
– Тогда, наверное, вам нужно поесть, – предположила Ингеборга, – хотите?
Он покосился на нее и не ответил.
Он не хотел есть.
С той самой секунды, когда в уши и сердце толкнулась эта привязчивая “Памяти Карузо”, он хотел одного – заманить ее в постель.
Попробовать, какова она на вкус. Узнать, как пахнет у нее за ушком и в сгибе локтя. Взять в ладонь тонкую щиколотку, так чтобы пальцы обхватили ее кругом, и погладить выпуклую косточку с внутренней стороны совершенной ноги. Посмотреть, как движется ее грудь, когда она начинает дышать все быстрее и быстрее, как становится влажной белая кожа, как напряженно стискиваются пальцы и делаются похожими на птичьи когти.
Он поспешно взглянул на нее, проверяя, не догадывается ли она о том, что творится у него в голове, и быстро отвел глаза, как жуликоватый подросток.
Он не станет думать ни о чем таком. Он прекрасно знает, чем это может кончиться. Леночка научила его. Он не прости. себе, если поганая свинячья похоть вылезет наружу и напугает Ингеборгу до смерти. Все эти земные радости не для него. Он не способен быть таким, как все, поэтому лучше он будет никаким. Он сейчас встанет, скажет ей, что у него срочные дела, и уедет до семи часов, до возвращения Ивана.
Надо же, как скверно, что именно сейчас его нет дома – Я потушила свинину с луком и цветной капустой, – как ни в чем не бывало объявила потенциальная жертва его сексуальной агрессии, – вы любите тушеное мясо, Павел Андреевич?
– Я должен уехать, – сказал он через силу и поднялся из-за стола, – простите. Я только что вспомнил, что у меня срочные дела в… офисе.
Ингеборга оглянулась на него с изумлением.
– Вы только что сказали, что никуда больше сегодня не собираетесь, – напомнила она осторожно.
– Я наврал, – сообщил он холодно.
– Что-то вы темните, Павел Андреевич, – сказала она с досадой, – ну, не хотите мяса, не надо. Давайте я вам чаю налью.
Нет, это было выше его сил!
Какого еще чаю? Она нальет ему чаю! Он не хочет чаю.
Он хочет заниматься с ней любовью. До завтра. Нет, до понедельника. И пусть всю Москву к чертовой матери завалит снегом или пусть она совсем провалится куда-нибудь вместе со всеми вопросами и так и не найденными ответами! Какое это имеет значение, если с ним будет эта девушка, и он будет вдыхать ее запах, трогать ее волосы, гладить ее кожу и знать, что все это – его, только его, пусть не навсегда, но хоть на время. Чтобы она притворилась, что ей это нужно так же, как и ему, что ей не страшно и не противно, а уютно, легко и свободно рядом с ним.
Нет, он совершенно определенно спятил!.. О чем он думает?! Как это ему в голову пришло мечтать о том, как он заманит в постель Ингеборгу Аускайте!
– Я все-таки должен уехать, – пробормотал он, мрачнея с каждой секундой, – простите. И чаю я совсем не хочу.
Ингеборга посмотрела на него пристально и очень холодно. Потом аккуратно положила ложку на край сверкающего чистотой стола и решительно развязала пышный бант своего фартука.
– Наверное, будет логичнее, если уеду я, а не вы. Мне совершенно не хотелось вас смущать, Павел Андреевич. Хотя я искренне не понимаю, почему так вас раздражаю.
– Вы меня не раздражаете, – пробурчал он.
Собралась уезжать – и скатертью дорога! У него слишком много сил уходило на борьбу с собой. Так много, что даже ладони стали влажными и липкими.
Черт знает что.
Он не собирался ее обижать, но, кажется, опять обижал, понимая, что объяснить ей ничего не сможет.
– Когда вернется Иван, передавайте ему от меня привет, – продолжала она, очень уязвленная. – Не разрешайте ему полночи смотреть телевизор. Лучше почитайте перед сном что-нибудь спокойное и понятное. Мы вчера начали “Тома Сойера”, вы вполне можете продолжить. Утром у него болел живот, но мне показалось, что он выдумывает, чтобы отвертеться от морковного сока.
На всякий случай мяса ему не давайте. В холодильнике куриный бульон. Лучше всего съесть его с сухарем.
– Все? – спросил Степан холодно. – Больше указаний не будет?
– Не будет, – подтвердила она, – разрешите, я пройду, Павел Андреевич!
Внезапно он озверел.
– Миллион раз, – проговорил он сквозь зубы и сжал кулаки, чувствуя, как скользят мокрые от напряжения пальцы, – миллион раз я просил вас не называть меня Павлом Андреевичем!
– Пропустите! – И она воинственно ткнула его в грудь кулачком.
Напрасно она это сделала. Совершенно напрасно.
