Ослепшая от катаракты мать, скорчившись, сидела в потертом кресле у окна задней комнаты; перед ней на столе лежали мистические «Размышления Анны Катарины Эммерик» Клеменса Брентано. Каждый сеанс чтения завершался ее любимейшим пассажем, в котором описывалась сцена бичевания Христа перед распятием. Монахиня невозмутимо воспроизводила на бумаге разные стадии бичевания: сначала его били обычным хлыстом, затем на смену первому палачу пришел хорошо отдохнувший солдат с плетью-семихвосткой, а когда и тот обессилел, эстафету принял солдат, используя плеть с шипами, вонзавшимися глубоко в кожу. При каждом ударе старуха костяшками пальцев стучала по спинке кресла и издавала звуки, представлявшие собой нечто среднее между воплями боли и криками ободрения. Возбуждение Анны, нарастая, тоже достигало своего апогея: сочувствие Христу смешивалось с яростью в адрес римских солдат и фактических зачинщиков казни — иудеев. Однако после того, как с дрожью в руках она закрывала книгу, возмущение постепенно затухало.
— Подойди-ка сюда, — подзывала ее старуха.
Скрюченные пальцы, еще совсем недавно отбивавшие дробь по спинке кресла, ощупывали пухлые руки Анны. Девочка равнодушно отмечала признаки человеческого увядания — печеночные пятна на бледном лице, мешки под потухшими стеклянными глазами, жидкие волосы, сквозь которые просвечивал череп.
— Ах, погладь же меня по голове, — тихо стонала старуха, сжимая ладонь Анны.
Анна не двигалась.
— Ну, пожалуйста, погладь меня по голове.
«Это что, тоже входит в мои обязанности как дополнительная услуга?» — думала про себя Анна. В конце концов она сдавалась и равнодушно делала то, о чем ее просили.
— За деньги наша Анна даже молиться будет, — хихикал дядя Генрих, — до пены у рта.
Бичевание Христа, постепенно занимавшего место отца, не прошло для Анны бесследно. Каждое воскресенье она сидела между дедом и тетей в романской церкви, построенной во времена повального крещения германцев. На одной из оштукатуренных стен ее блуждающий взгляд уже давно наткнулся на барельеф, изображающий события, так запавшие ей в душу. Однажды патер Алоиз Якобсмайер, читавший в боковом нефе свой часослов, заметил в центральном проходе Анну с табуреткой в руках. Повернув направо, она целенаправленно приближалась к серии барельефов вековой давности, воссоздающих распятие Христа. Взобравшись на табуретку, Анна принялась колотить кулаками обидчиков Иисуса.
— Вот вам! Получите! — мстительно кричала она на всю церковь.
Патер с озабоченным видом почесывал в затылке: интересно, выдержит ли барельеф подобное иконоборчество?
В какой-то момент беседа чуть было не приняла враждебный характер. Лотту раздосадовала сцена в церкви, которую не без умиления описала Анна. Ее вдруг охватила страшная злоба, все это время назревавшая внутри.
— Да уж, церковь предоставила вам прекрасное оправдание, чтобы вы умудрились уничтожить шесть миллионов человек, — от возбуждения Лотта вся покрылась красными пятнами.
— Верно, — сказала Анна. — Совершенно верно! Именно поэтому я тебе об этом и рассказываю, чтобы ты поняла: причины коренятся еще в нашем детстве.
— Не думаю, — Лотта медленно поднималась со стула, — что я нуждаюсь в подобных объяснениях. Вы сжигаете дотла весь мир, а мы, видите ли, должны углубляться в ваши побудительные мотивы.
— Вы? Да ты говоришь о своем же народе.
— У меня с этим народом нет ничего общего, — вскипела Лотта от возмущения. Затем, призвав себя к спокойствию, надменно продолжала: — Я голландка, до мозга костей.
Проскользнула ли во взгляде Анны тень сочувствия к своей сестре?
— Meine liebe, — сказала они примирительно, — шесть лет мы сидели на коленях у нашего отца, ты на одном, я — на другом. Нельзя так просто вычеркнуть это из жизни. Ты только посмотри на нас! Старые голые тела в банных халатах и пластмассовых шлепанцах. Старые, но помудревшие — хочется верить. Так давай же не будем обвинять друг друга, а лучше отпразднуем нашу встречу. Предлагаю одеться и пойти в кондитерскую, что на проспекте Королевы Астрид. Там продаются… — она поцеловала кончики своих пальцев. — изумительно вкусные пирожные.
Ярость Лотты поутихла. Стыдясь, что позволила себе так разгорячиться, она кивнула, и они вместе продефилировали по величественному коридору в раздевалку. Вместе — какое слово.
Через пятнадцать минут они спускались по лестнице монументального здания, невольно поддерживая друг друга на скользких от снега ступеньках.
Идти было недалеко. Они миновали витрину с разными вкусностями и вошли в шикарно обставленный зал, где пожилые дамы в меховых головных уборах с плохо скрываемым наслаждением предавались матриархальному обряду пития кофе с пирожным. Под потолком висело деревянное колесо с лампочками, свет от которых преображал посетителей кондитерской; развешанные по стенам фантастические пейзажи кричащих цветов создавали атмосферу успокаивающей безвкусицы.
Они заказали «Волшебство» — воздушное безе со взбитыми сливками и тертым миндалем.
— Теперь я понимаю, кто вчера пел, — сказала Лотта, отправляя в рот кусочек пирожного.
— Кто?
