Впоследствии до нее доходили лишь обрывочные сведения о судьбе дедушки Така, в которых фигурировала одна константа: старик дышит на ладан. Его дочь страдала клаустрофобией наплоской замерзшей ничьей земле, где зря пропадало все ее очарование; в кровь были изгрызены накрашенные ногти. Когда мельника навещали его родственники из соседней деревни, она умоляла их спасти ее — иначе она погибнет от тоски — и взять с собой в обитаемый мир. В итоге они поддались на ее отчаянные уговоры. Так она оказалась в деревне, где в обольстительной позе сидела у окна. По десять раз в день ее просили отойти оттуда и не подвергать опасности не только себя, но и всех тех, кто о ней позаботился. Нет, Флору Божюль обязаны лицезреть — это необходимо ей как воздух; уж лучше сдаться на милость немцам и облачиться в пикантный тюремный костюм в полоску — пусть ее допросит какой-нибудь обаятельный комендант, — все предпочтительней, чем метаться туда-сюда и растрачивать свою жизнь в пропахнувшей капустой анонимности. Она выскользнула из дома и заявилась в районную комендатуру, уверенная в своей неприкосновенности благодаря браку с персидским евреем. Мельник, узнав об этом, посреди ночи выставил из дома ее отца, опасаясь, что дочь его выдаст. Вырванный из глубокого сна, старик рассеянно бродил по лугам. И вновь его радушно приветствовал почетный караул из обрезанных ив, но, глухой и слепой ко всему, он мечтал лишь о теплой кровати. Никто не знал, сколь долго длилась его свобода той ночью. На рассвете, измученный и окоченевший от холода, он угодил в лапы немцев. Дабы оградить себя от формальностей и канители с транспортом, они раз и навсегда положили конец стариковским мучениям, выпустив в него несколько пуль на заднем дворе виллы, где были расквартированы.
Домом Лотты завладел ужас. Убить старика, который почти не занимал места на этой планете. Зачем? И если с его жизнью обошлись так небрежно прямо возле дома, то что ожидало тех, кого отправили по этапу? Лотта пребывала в двойном смятении — именно она доставила несчастного в дом к тому, кто толкнул его в руки убийц. В своей так называемой невинности она вновь оказалась послушным орудием в руках оккупантов. Берегитесь меня! Я еще опаснее тех, кто открыто ведет войну. Я друг и враг в одном лице. Я? Нет никакого «я», но лишь амбивалентное, вероломное «мы», предающее себя в себе… С почти сардонической самоотверженностью она с головой ушла в домашние хлопоты, при этом не считаясь с собой — со своим презренным «я».
Весна медлила с наступлением, как будто крокусы и набухшие почки не могли примириться с войной. Эд де Фриз сбежал из своего укрытия, чтобы забрать ящичек; ему требовались кое-какие вещи, туманно объяснил он. Вооружившись лопатой, отец Лотты вырыл огромную яму, но ящика не обнаружил. Может, они ошиблись в расчете? Попробовали в другом месте. Чем глубже они копали, тем большее подозрение он на себя навлекал. Он принял это близко к сердцу, ведь на кон была поставлена его репутация. Он привлек к работе детей. Несколько дней подряд они тщетно втыкали в землю длинные железные стержни. Макс Фринкель посоветовал обратиться к известному ясновидящему; до войны он жил в Амстердаме, на Курасаостраат. Лоттин отец, испытывавший аллергию ко всему религиозному и сверхъестественному, цинично отверг это предложение. Однако его жена, достаточно окрепшая, чтобы противостоять его предрассудкам, все-таки послала Лотту — а вдруг?
Никаких стеклянных шаров, игральных карт или восточных побрякушек. В своей пустой и деловой конторе, облаченный в серый костюм, парагност был похож на бухгалтера. Лотта заняла место у его стола. Выжидающе на него поглядывая, она не представляла, как начать разговор.
— Вы пришли в связи с пропажей, — сказал он спокойно. — Я вот что вам скажу: он еще на месте. Там есть тропинка между деревьями. Параллельно этой тропинке расположен другой ряд деревьев… — Лотта озадаченно кивнула. — Там он и находится, думаю, около пятого дерева…
Казалось, что он гулял с ней по лесу и, проходя мимо нужного места, указал на него тростью. Причем без всякой внешней показухи, без эффектных трюков и ритуалов. Он говорил тоном, которым сообщают деловые сведения. Она не знала, что и думать — возможно, хоть чуточка фокусов сделала бы его сообщение более правдоподобным.
— Я бы хотела еще кое о чем спросить… — робко начала она, доставая фотографию из сумки, — могли бы вы сказать что-нибудь об этом человеке?
Он взял снимок. Лотта наблюдала за ним с неожиданным для нее спокойствием — ведь она всегда могла пропустить его слова мимо ушей. Он впился взглядом в изображение, потом посмотрел на Лотту, снова на фотографию и снова на Лотту — сквозь нее. Снимок задрожал — будто тот, что был на нем, вдруг ожил сам по себе. Но дрожала рука, державшая фотографию. Экстрасенса затрясло. В страхе он не мог отвести глаз от снимка, потом ослабил узел, развязал галстука и машинально провел рукой по лбу.
