Над водой вдалеке раздался раскат грома. Фонтин даже пожалел, что символика получилась такой прямолинейной.
Теперь все небо над ними заволокло тучами, солнце село, заморосил дождь. Он обрадовался перемене погоды и взглянул на Джейн. Она не спускала с него глаз, каким-то образом ей передалась овладевшая им тревога.
– Иди в дом, – сказал он. – Я скоро приду.
– А письмо…
– Конечно, – ответил он на ее невысказанный вопрос, сложил письмо в конверт и отдал ей. – Прочти.
– Ты вымокнешь до нитки. Сейчас хлынет ливень.
– Дождь освежает. Ты же знаешь, я люблю дождь. – Он улыбнулся ей. – Потом, когда прочитаешь письмо, помоги мне снять корсет, и поговорим.
Она постояла рядом некоторое время, он ощущал на себе ее взгляд. Но, как обычно, она оставит его одного, раз он просил.
Его бил легкий озноб – от мыслей, не от дождя. Письмо от Альдобрини оказалось не первым признаком того, что поезд из Салоник вновь замаячил на горизонте его судьбы. Джейн он ничего не рассказывал, ибо ничего конкретного и не произошло – лишь несколько тревожных случайностей.
Три месяца назад он отправился в больницу, где ему предстояло перенести очередную корректирующую ортопедическую операцию. Спустя несколько дней после операции к нему пришел посетитель, удививший и немного встревоживший его: представитель архиепископа Нью-Йорка. Он представился как монсеньор Лэнд. Он вернулся в Соединенные Штаты, проведя много лет в Риме, и ему захотелось повидать Виктора: работая в ватиканских архивах, он случайно набрел на удивительные документы.
Священник держался почтительно, причем Фонтина поразило то, что тот имел полное представление о его физическом состоянии и знал о семейной трагедии куда больше, чем могло бы быть известно просто сердобольному визитеру.
Это были очень странные полчаса. Священник сказал, что занимается историей. Он наткнулся в архивах на документы, где излагались печальные факты о возникших некогда трениях между кланом Фонтини-Кристи и Ватиканом, которые и привели к разрыву северных синьоров со священным престолом. Когда Виктор поправится, предложил священник, они могли бы встретиться и обсудить прошлое его семейства. Историческое прошлое Фонтини-Кристи. И, прощаясь, священник впрямую намекнул на нападение, произошедшее в Кампо-ди-Фьори. «В страданиях и боли, причиненных прелатом-маньяком, нельзя обвинять всю церковь», – сказал он.
А пять недель спустя произошел еще один странный случай. Виктор сидел в своем вашингтонском офисе, готовясь к выступлению в сенате по проблемам налоговых льгот для американских торговых кораблей, плавающих под парагвайским флагом. Зазвенел зуммер селектора.
– Мистер Фонтин, к вам пришел мистер Теодор Дакакос. Он говорит, что хочет засвидетельствовать вам свое почтение.
Дакакос был одним из молодых греческих магнатов-судовладельцев – удачливый соперник Онассиса и Ньяркоса, пользующийся куда большей, чем эти двое, симпатией в коммерческих кругах. Фонтин попросил секретаршу впустить его.
Дакакос оказался крупным мужчиной с открытым лицом, которое больше подошло бы игроку в американский футбол, чем финансовому магнату. Было ему около сорока, по-английски он говорил очень правильно, как прилежный студент.
Он прилетел в Вашингтон, чтобы присутствовать на слушаниях – возможно, чтобы узнать что-то для себя новое, поучиться.
Виктор рассмеялся. Репутацию честного малого, которой пользовался грек, можно было сравнить лишь с его легендарным деловым чутьем. Фонтин ему так и сказал.
– Мне просто очень повезло в жизни. В юном возрасте мне представилась возможность получить образование в общине доброго, хотя и малоизвестного религиозного братства.
– Вам и впрямь повезло!
– Мои родители были не из богатых, но они верно служили своей церкви. Способами, которых я сегодня не понимаю.
Молодой греческий магнат явно вкладывал в свои слова какой-то дополнительный смысл, но Фонтин не мог понять какой.
– Пути благодарности, как и пути Господни, неисповедимы, – сказал, улыбаясь, Виктор. – У вас блестящая репутация. Вы оправдываете усилия тех, кто вам помогал.
– Теодор – мое первое имя, мистер Фонтин. Полностью меня зовут Теодор Аннаксас Дакакос. В годы учения меня называли Аннаксас-младший. Это вам ни о чем не говорит?
– В каком смысле?
– То, что мое второе имя – Аннаксас.
– Знаете, за многие годы я имел дело с сотнями ваших соплеменников. Но не помню, чтобы я был знаком с кем-то по имени Аннаксас.
Грек некоторое время молчал. Потом тихо произнес:
– Я вам верю.
Наконец третий случай был самый невероятный, он вернул настолько зримые воспоминания о расстреле в Кампо-ди-Фьори, что Фонтин не на шутку разволновался. Это произошло всего десять дней назад в Лос-Анджелесе. Он остановился в отеле «Беверли-Хиллз», прибыв на конференцию, организованную двумя компаниями, которые намеревались объединиться. Его вызвали для консультаций по некоторым спорным вопросам. Задача была невыполнима.
