Джордан машинально протянул руку. "Нью-Йорк Таймс" трехдневной давности, от того числа, когда исчезла Джил. Статьи об извержении вулкана, экономике, первичных выборах и, конечно, о плане Лазаруса. Все казалось давно прошедшим и незначительным.
Но детектив показывал на карандашную отметку на первой странице газеты.
"
Джордан недоуменно нахмурился.
— Что это?
— Именно об этом я хотел вас спросить. Вы видели ее раньше
— Я вообще не читал "Таймс" в тот день, — покачал головой Джордан. — Просмотрел в самолете "Вашингтон пост".
— Это не почерк вашей жены, так ведь? — спросил детектив.
Джордан вновь покачал головой и, приглядевшись к написанным карандашом словам, побледнел еще больше.
— Теперь найдите страницу с некрологами, — велел Крейг.
Джордан послушно нашел нужное место и прочел объявление о смерти Росса Уилера. На полях напротив чернели два слова:
"
Детектив не сводил взгляда с Джордана.
— Значит, вы никогда не видели этого?
— До этой минуты никогда.
— Но она, должно быть, прочла.
Наступило молчание. Джордан не объяснил, что почерк на газете хорошо ему знаком. Слишком хорошо.
Он понял также, что связал руки сыщикам и затруднил поиски тем, что не осмелился сказать правду о своей семейной жизни и истинной сути конфликта между ним и женой.
Джордан глубоко вздохнул.
— Вы думаете, она ушла из-за этого? — спросил Крейг Селек.
Джордан кивнул.
— Вам лучше сесть, Крейг, — вздохнул он. — Мне многое нужно рассказать.
Детектив шагнул вперед, и Джордан бросил последний взгляд на некролог.
Она свободна.
Дом был необитаем и стоял пустым вот уже шесть лет. Последние обитатели, покинувшие его несколько месяцев назад, случайно набрели на него и остались на несколько ночей: две пары подростков, пивших пиво и обнимавшихся на продавленном матраце в маленькой спальне. Свидетельствами их пребывания оставались пять пивных бутылок и красноречивые пятна, говорившие скорее о смущении, чем о полученном удовольствии, да горсть сигаретных окурков.
Подобные свидания происходили в доме на протяжении последних лет. Следы этих коротких встреч были повсюду, во всех пустых комнатах, почти стирая воспоминания о законных жильцах — нищей, живущей за счет благотворительности семье, вселившейся в этот дом семь лет назад и прожившей здесь полтора года. Семья состояла из безработного отца, матери, иногда бравшей на дом стирку, и двух маленьких девочек.
Родители беспробудно пили, и по дому вечно были разбросаны пустые бутылки из-под джина и водки. В крохотной ванной до сих пор висело разбитое зеркало, а обе двери внизу были проломлены насквозь — нога отца легко проходила через тонкую фанеру. И, конечно, кроватные пружины оглушительно скрипели.
Кухонные столы до сих пор звенели отдаленным эхом несвязных, злобных перебранок, почти всегда кончавшихся потасовками, старые стулья все еще ощущали нервный жар тел, находившихся на грани отчаяния. Стены, покрытые теперь паутиной и пятнами жира, по-прежнему слышали гнусные ругательства, сварливые голоса, повышавшиеся в бесконечных спорах. Постели все еще носили отпечатки мерзкой отвратительной любви, не только взрослых, сплетавшихся в пьяном бреду, но и стонущего в приступе похоти мужчины, взбиравшегося на собственного ребенка, всегда старавшегося не разбудить жену и при этом имевшего достаточно трезвости, чтобы предупреждать девочку:
— Смотри, если узнает кто-нибудь, попадешь в беду.
А за много лет до этого голос другого отца, насиловавшего дочь…
За сорок пять лет существования маленький домик много раз слышал подобные голоса. Голоса краденого удовольствия и вины. Он слышал также звуки наказания, топот крошечных ног, стремившихся унести подальше хозяйку, вопли боли и ужаса, когда карающая рука настигала маленькое существо!
И молчаливые стены знали также, что алкоголь всегда был частью трагического уравнения. Алкоголь… зелье, превращавшее любовь в ненависть и насилие, одиночество в инцест, раздражение в побои и пытки. Бутылки дешевого джина, водки, бутылки низкосортного виски, сотни бутылок пива, кислого калифорнийского вина — немые свидетели потаенного колодца, в котором создания человеческие топили гнев и откуда черпали мужество.
Но следы детей, на которых обычно валили вину за беспорядок в доме, теперь выглядели почти священными реликвиями, по-прежнему оставаясь в углах и на стенах, невольно выдавали робкие мечты, фантазии и надежды на лучшее будущее, дружелюбный и счастливый мир. Рисунки фломастерами внутри шкафов, крохотные зарубки на перилах, страницы, выпавшие из давно забытых школьных тетрадей, листок из блокнота с рисунком акварелью, воплотившем детское представление о безопасности и счастье.
