Но голос был грустный.
Тогда я рассказала ему о своем сне, о Джоке на пляже, о нашем доме и о фотографиях, которые он развешивал на стене.
— Какой красивый сон, — прошептал Юханнес.
— Он может стать реальностью, — прошептала я.
Но он только обнял меня и так крепко прижал, что перехватило дыхание.
Когда я в следующий раз пришла на тренировку, мне велели тут же идти в поликлинику. Я сразу поняла зачем. Разумеется, камеры не могли не зафиксировать мой визит в аптеку и разговор с Юханнесом.
Меня проводили в отдельный кабинет, где сидели врач Аманда Юнсторп и начальник Блока Петра Рунхеде. Они сидели за одним столом, Аманда в белом халате, Петра в своем обычном красно-коричневом костюме.
— Присаживайтесь, Доррит, — вежливым, но серьезным тоном сказала Петра.
Я села напротив.
— Нам стало известно, что ваш тест на беременность дал положительный результат.
— Да.
— Вам необходимо пройти гинекологическое обследование.
— Разумеется.
— Лучше всего, если мы сделаем это прямо сейчас, — напряженно сказала Аманда и поднялась со стула. Мне внезапно стало тревожно. Не из-за осмотра, нет, я уже давно перестала бояться врачей. Нет, что-то в глазах врача, что-то в голосе Петры меня встревожило. Что-то определенно было не так.
— Следуйте за мной, — попросила Аманда и провела меня в соседнюю комнату, которая оказалась кабинетом гинеколога с креслом и столом, на котором стоял компьютер с темным экраном. На специальной подставке лежал поднос с инструментами.
— Раздевайтесь по пояс, а я пока позову сестру, — велела Аманда.
Я лежала в кресле с широко раздвинутыми ногами. Аманда одной рукой ощупывала мое влагалище, другой слегка нажимая на низ живота. Все это время она сыпала терминами на латыни, которые медсестра прилежно записывала на бумагу. Убрав руки, она сказала:
— Да, вы беременны. Вы принимали участие в экспериментах с гормонами?
— Насколько мне известно, нет, — ответила я.
— Тогда это действительно экстраординарный случай. В норме после сорока пяти лет забеременеть невозможно. Даже если у женщины продолжаются менструации, фертильность ее снижается почти до нуля.
— Я знаю.
— Это в норме, — добавила она.
— Я знаю, — повторила я, гадая, скоро ли мне разрешат встать с кресла.
— При обычных обстоятельствах, — продолжала Аманда, все еще стоя между моими широко раздвинутыми ногами, словно она обращалась не ко мне, а к моей вагине, — яйцеклетки просто больше не созревают — даже при наличии менструаций.
— Я знаю, — повторила я. — Можно мне одеться?
— Конечно. А потом мы должны вернуться к Петре. Нам предстоит серьезный разговор.
Мы снова оказались за столом. Петра посмотрела прямо на меня.
— Вы понимаете, что для нас это шок, — начала она.
— Для меня тоже, — улыбнулась я.
— У вас… — Петра прокашлялась. — Вы можете выбирать из двух вариантов, Доррит.
— Что значит выбирать? — сказала я. — Если вы думаете, что я сделаю аборт, вы жестоко ошибаетесь. Никогда, слышите, никогда я не позволю убить моего ребенка!
Еще когда я жила в обществе, одна из моих подруг забеременела в сорок семь лет. Ее звали Мелинда. Ей посоветовали сделать аборт. Она рассказала мне, что всем женщинами, забеременевшим после сорока, независимо от того, рожали они до этого или нет, советуют сделать аборт «на всякий случай». И это неудивительно, потому что с возрастом возрастает риск родить неполноценного ребенка, а также увеличивается вероятность того, что во время беременности возникнут осложнения, а роды будут преждевременными и тяжелыми. Если при этом отцу ребенка тоже много лет, высок риск того, что ребенок, когда вырастет, будет страдать шизофренией.
Тем не менее, несмотря на большой возраст — мой и Юханнеса. — вероятность рождения неполноценного ребенка была очень мала. Какие-то доли процента. Дело было в другом. Дети, родившиеся раньше срока, неполноценные и больные, стоили обществу огромных денег, и чтобы свести эти затраты к минимуму, врачи и рекомендовали делать аборт.
Мелинде сообщили, чем грозит обществу ее отказ от аборта, если она родит неполноценного ребенка. Она даже показала мне цифры. Речь шла о миллионах. Именно во столько обходится обществу неполноценный индивид. Мелинда была в отчаянии.
— Я не хочу обременять других! — сказала она. — Я хочу быть такой же нужной обществу, как и другие, во всех смыслах, и я хочу, чтобы мой ребенок тоже был нужным обществу, чтобы он жил полноценной жизнью, чтобы его уважали и любили. И я хочу этого ребенка. Он уже существует, уже живет внутри меня. Значит, зачем-то он нужен! И даже если он родится слепым или глухим, он все равно останется ребенком. Человеком. А мы живем в демократическом обществе, и у меня есть право родить своего ребенка.
Но в конечном итоге Мелинда сделала аборт. У нее уже было двое здоровых детей, так что ее принадлежность к «нужным» не подвергалась сомнению.
