И это слово «немцы» разом разорвало в ушах Звягинцева густую, неподвижную тишину. Он вскочил, взглянул туда, куда показывал Пастухов, и сквозь просветы деревьев увидел, что к опушке леса короткими перебежками приближаются немецкие солдаты.
Снова в небе щелкнула и, подобно хлопушке, разорвалась ракета. Теперь люди в серо-зеленых мундирах стали хорошо видны. Они надвигались, пригнувшись, прижав к животам автоматы.
– В лес, майор, быстро! – свистящим шепотом произнес Пастухов.
– А как же он? – еще не отдавая себе отчета во всем, что происходит кругом, растерянно прошептал Звягинцев и перевел взгляд на лежащего Разговорова.
– Он мертв! Немцы, майор, быстро, за мной! – крикнул Пастухов и бросился в глубь чащи.
В лесу было темно. Звягинцев не видел бегущего впереди Пастухова, но слышал, как трещат сучья под его ногами.
«Только не отставать от Пастухова, бежать, бежать!» – мысленно приказывал он себе. Он сознавал, что бежит из последних сил.
Нога не сразу дала знать о себе. Звягинцев почувствовал боль только тогда, когда, задохнувшись от бега, замедлил шаг.
В этот момент Пастухов неожиданно остановился и хриплым голосом сказал:
– Давай… передохнем… Вот влипли!.. – Отдышавшись немного, он спросил: – Как нога, товарищ майор?
– Нога? Все в порядке! – торопливо ответил Звягинцев.
– Дай посмотрю.
– Нечего смотреть, ерунда, царапина.
– Дай, говорю, посмотреть! – настойчиво повторил Пастухов. Он опустился на колено, зажег спичку.
Звягинцев напряженно ждал приговора, боясь наклониться и взглянуть на свою ногу.
– Э-э, майор, сильно тебя садануло! – сказал наконец Пастухов. Спичка, которой он светил себе, догорела, и Пастухов чиркнул новой.
Усилием воли Звягинцев заставил себя нагнуться. И тогда он увидел, что из сапога вырван большой клок, а остатки голенища покрыты кровью, смешанной с грязью.
И как только он увидел все это, боль стала нестерпимой.
– Садись, майор, нужно сделать перевязку, а то хуже будет, – твердо сказал Пастухов, – на одной ноге далеко не ускачешь.
– А если в это время…
– Садись, говорю!
Пастухов попытался стянуть сапог с раненой ноги. Звягинцев вскрикнул от боли.
– Ты давай потише… терпи, а то немцев еще накличешь… – сказал Пастухов. Он вытащил из брючного кармана кривой складной нож с деревянной ручкой, каким обычно пользуются садовники, раскрыл его и, подсунув лезвие под голенище, разрезал его сверху донизу.
– Выше щиколотки садануло, – сказал он. – Осколком, наверное. В темноте не разберешь.
Он стащил с себя гимнастерку и рванул подол нижней рубахи.
Звягинцев сидел, прислонившись спиной к дереву, стиснув зубы и сжимая кулаки с такой силой, что ногти впивались в мякоть ладони.
Голос Пастухова донесся до него будто издалека:
– На данном этапе все. Встать ты в состоянии?
– Да, да, конечно, – проговорил Звягинцев. Опираясь на руку Пастухова, он попытался встать, но не смог.
– Ладно, переждем немного, – сказал Пастухов и сам опустился рядом на землю.
– Карта и компас с вами, товарищ майор? – снова переходя на «вы», спросил Пастухов.
– Карта? – растерянно переспросил Звягинцев.
Он отчетливо вспомнил, что еще за секунду до того, как он выскочил из машины, сложенная карта лежала на сиденье между ним и Разговоровым, а компас он положил перед выездом в маленькую нишу на передней панели «эмки».
Значит, все сгорело в машине…
– У меня ничего нет, Пастухов, – мрачно сказал Звягинцев, – все там осталось…
Оба молчали. Они не знали, ни где находятся, ни в какую сторону идти, ни где сейчас немцы, ни что происходит в эти часы в их батальоне.
Звягинцев настороженно поглядел по сторонам, и, хотя он не увидел ничего, кроме сливающихся в одну темную, сплошную массу деревьев, ему показалось, что опасность подстерегает их всюду.
Откуда-то донесся пронзительно-жалобный крик ночной птицы. Где-то хрустнули ветки.
Неожиданно разорвалась ракета. Клочок неба, нависшего над кронами деревьев, стал желто-оранжевым.
Ракета погасла, и небо снова стало темным и безжизненным.
– Что будем делать? – тихо спросил Звягинцев.
– Надо подождать рассвета, – решительно ответил Пастухов, – а то в темноте, да не зная дороги на немцев напоремся.
Но Звягинцев истолковал слова Пастухова иначе. Ему показалось, что старший политрук сомневается в его способности идти дальше. Звягинцев двинул ногой и вздрогнул от боли, пронзившей все его тело.
– Как ты думаешь, – спросил он, – каким образом сюда проникли немцы?
– Не знаю.
– Неужели им удалось прорваться и выйти нам в тыл?
– Не думаю. Тогда мы услышали бы артиллерию, гул танков. А я, кроме автоматов и минометов, ничего не слышал. Скорее всего, это десантники. Группа какая-то небольшая.
– Надо немедленно пробираться к батальону! Надо идти в батальон! Здесь не больше пяти – восьми километров по прямой.
– Но у нас нет ни карты, ни компаса, – напомнил Пастухов, и, хотя в тоне старшего политрука не было и тени упрека – он просто констатировал факт, – Звягинцев воспринял его слова как обвинение.
– Направление, на худой конец, можно приблизительно определять и без компаса, – сказал он. – Посмотри, с какой стороны больше мха на деревьях. Нам надо на запад.
