– Да не волнуйтесь вы. Поправился он. В руку был ранен. Удрали мы с ним из госпиталя. Где теперь вот он, не знаю.
– Может, и он думает, что меня на свете уже нет…
– Ничего он такого не думает, товарищ майор. Знает, что вы живы-здоровы – были, во всяком случае.
– Кто же ему об этом сказал?
– Да я же сказал, товарищ майор, я!
– Ты?! Ничего не понимаю.
– Ну, в госпитале и сказал, что вы у нас на Кировском были.
– А как ты-то в госпиталь попал? Как твоя фамилия? Беглов? Беглый?
– Да никакой я не Беглый, Савельев моя фамилия. Это меня дядя Ваня в шутку Беглым зовет. Ну, прозвище такое дал.
– От немцев, что ли, сбежал? – спросил Звягинцев, подумав, что парень, возможно, был в ополчении и выбрался из окружения или из плена.
– Ну, от фрицев я не бегал! – оскорбленно проговорил Савельев. – Отступать, правда, приходилось, а драпать привычки нет.
– Как же ты в госпиталь попал?
– Эх, товарищ майор! – с обидой произнес Савельев. – Ничего-то вы не помните. Только вид сделали, что узнали меня. А ведь я тот головной танк вел. С заклиненной башней. Ну, взад-вперед гонял. Неужели не помните?
Вспомнил! Звягинцев все вспомнил! В сентябре, когда все со дня на день ожидали новой попытки немцев прорваться к заводу со стороны Пишмаша и больницы Фореля, Звягинцеву пришла в голову мысль вывести ночью из цехов на улицу Стачек танки. Машины были покалеченные, с пробитой броней, с заклиненными башнями, без вооружения, но с неповрежденными гусеницами и работающими моторами. Гул моторов и лязг гусениц должны были, по замыслу Звягинцева, ввести в заблуждение немцев, создать у них впечатление, что к заводу подошло мощное танковое подкрепление. И конечно же этот самый Савельев и вел головной танк…
– Ну, теперь я действительно вспомнил, – сказал Звягинцев. – А потом-то с тобой что приключилось?
– А потом, когда вас уже не было на заводе, в наш цех снарядом садануло. Пятерых рабочих насмерть, а меня в бедро. Вот я в госпиталь и попал. А на соседнюю койку капитана положили. Ну, Суровцева. Очень он мучился.
– Рука болела?
– Рука рукой. Главное, не это его мучило. Беспокоился он очень, что блокаду без него прорвут. Тогда, в конце октября, все ждали, что со дня на день… Если б не Вера…
– Кто?!
– Ну, девушка там была, Вера. Фельдшерица. Она…
– Стой, стой, погоди! – воскликнул Звягинцев. – Невысокая такая, молодая, большие глаза… Она?!
– Точно, товарищ майор, по описанию подходит. Неужели знакомая?
«Не может быть такого совпадения, – подумал Звягинцев. – Мало ли медсестер с таким именем!»
– А что она… хорошая была, эта Вера? – произнес он первые пришедшие на ум слова, чтобы только не молчать.
– Это вы у капитана Суровцева спросите, если война снова сведет, – хитро улыбаясь, ответил Савельев. – Больно уж он по ней сохнул.
– Вот как!..
– Только показать это боялся. Ну, передо мной. А я-то все вижу. Лежит на койке с закрытыми глазами, обмануть меня хочет, будто спит. А я-то знаю, что он к шагам в коридоре прислушивается. Ну, а когда в ходячие нас перевели, он все у сестринской комнаты топтался. А потом вернется в палату, ляжет на койку, глаза закроет и молчит. Шамовку принесут – почти не ест.
– Ну… а она? Вера-то эта?
– А что Вера? Видать, и она к капитану… ну, расположена была. Часто заходила. Володей звала. Меня – Савельев, а его – Володя… Только все это глупости. Разве когда война идет, есть время любовь крутить?.. Капитана одна мысль одолевала: скорее на фронт. Он и меня подбил, чтобы до срока из госпиталя удрать.
– Но… все-таки он любил ее? – с трудом выговорил Звягинцев.
– Я так полагаю, что он-то любил. Только у Веры, мне кажется, другой кто-то был. Все ждала его.
– А это… кто тебе сказал?
– Никто не сказал, кто про такое говорит? По виду капитана, по словам отдельным я понял, что не сладилось у них что-то.
Савельев помолчал немного, потом улыбнулся и громко сказал:
– А уж как он обрадовался, когда узнал, что я вас встречал! Все рвался по телефону вас разыскивать, а куда звонить – не знал. Ведь вас с завода-то в то время уже отозвали…
– Сколько на твоих дареных? – с каким-то ожесточением спросил Звягинцев.
Савельев поспешно вытащил завернутые в платок часы, взглянул на них и сказал:
– Пятнадцать двадцать семь. – И как-то совсем по-мальчишески добавил: – Ух-ух, ходят! Точно, как в аптеке!
Звягинцев завел свои часы и скомандовал:
– Пошли. В штаб обороны.
