– Товарищи! – произнес он. – Может быть, кто-нибудь из вас меня помнит. В сентябре я работал у вас на заводе, помогал строить оборонительные сооружения. А потом, в октябре, меня откомандировали на фронт, в пятьдесят четвертую армию. Положение тогда сложилось трудное. Враг рвался к Волхову с намерением пробиться к Ладожскому побережью и не только захватить скопившиеся там запасы продовольствия, но и лишить Ленинград единственного пути, связывающего город с Большой землей. Но воины Ленинградского фронта сдержали натиск врага. Не удалось немцам прорваться к Ладоге, и через Войбокало. Что дало нам силы устоять, не отступить? Сознание, что за нами Ленинград. Здесь секретарь парткома говорил о том, что Ставка помнит о Ленинграде, никогда не забывает о нем. Я хочу добавить, что мыслями о Ленинграде живет каждый боец и командир. Страшные испытания выпали на долю нашего родного города. Сердца бойцов обливаются кровью при мысли об этом… Но мы уверены, что вы, рабочие города Ленина, выстоите!
Звягинцев говорил громко и с пафосом, но в мозгу его билась мысль: «Нет, нет, не те слова! О чем я прошу их? Выстоять?. Но разве они нуждаются в этих просьбах? Разве это вдохнет в них силы?»
Он остановился, а потом сказал обычным, будничным тоном:
– Все, что я вам сейчас говорил, товарищи, вы хорошо знаете и без меня. А теперь хочу вам сказать вот что. Заводу угрожает враг. И угрожает не только с той стороны, с какой мы привыкли его ожидать. Финский залив – вот сегодня наша уязвимое место. Вы знаете, залив замерз, и, значит, немцы могут предпринять попытку прорваться по льду. А укрепления наши с этой стороны слабы, очень слабы. Чтобы усилить их, нужны люди. Не менее двухсот человек. Выбора перед нами нет. Мы должны построить надежную оборонительную линию!
Он умолк, впившись глазами в едва различимые лица. Люди молчали. «Что же делать? – пронеслось в его сознании. – Что же делать?!»
– Нужно построить надежные укрепления, товарищи! – уже с отчаянием повторил Звягинцев. – Это необходимо, жизненно необходимо. Понимаете?
– Тихо! – раздался вдруг на весь цех чей-то звонкий юношеский голос.
Не поняв, к чему относится этот возглас, и решив, что его последние слова, видимо, не были расслышаны в задних рядах, Звягинцев произнес еще громче:
– Для строительства надо выделить не менее двухсот человек!
– Тихо, я говорю! – снова крикнул тот же парень. – Радио, радио передает!
– Обстрел! – вполголоса произнес Алексеенко за спиной Звягинцева. – Это Савельев, он у репродуктора дежурит.
– Товарищи! – закричал Савельев. – Про Москву говорят, тихо! Да позвоните же кто-нибудь на узел, чтобы усилили звук!
Алексеенко с необычной для него поспешностью вскочил, спрыгнул с каменного возвышения и исчез в темноте.
Прошла минута, другая.
И вдруг раздался столь знакомый всем голос Левитана:
Люди рванулись к репродуктору. Но радио вдруг замолчало. Наступила тишина.
«Что случилось, почему прервали передачу?! – с тревогой подумал Звягинцев. – Неужели действительно начался обстрел и трансляцию отключили, чтобы объявить тревогу?!»
Но из репродуктора снова раздался все покрывающий голос диктора:
Эти слова Левитан произнес с суровой, сдержанной торжественностью.
Затем так же четко, но быстрее и суше он прочел:
Звягинцев старался пробиться поближе к репродуктору, чтобы не пропустить ни слова из того, что говорил диктор, но его оттирали другие. С неизвестно откуда взявшейся силой люди работали локтями и плечами, стремясь подойти поближе к черному раструбу громкоговорителя. А оттуда неслись слова:
