Спустя считанные минуты, они поравнялись. Данвиц замедлил шаг, но машина проскочила мимо.
Он разочарованно вздохнул и, снова меняя направление, зашагал в сторону серых домиков. За спиной раздался пронзительный скрип тормозов.
Данвиц обернулся. Машина остановилась метрах в десяти от него. Передняя дверца распахнулась, и на землю выскочил какой-то офицер в черной эсэсовской форме.
Взмахнув рукой, офицер крикнул:
– Данвиц! Ты?!
И заспешил к стоявшему в нерешительности Данвицу, громко удивляясь на ходу:
– Как же я тебя не узнал? Подумать только! Чуть не пропустил!.. О-о! Простите, господин оберст-лейтенант! Я издали не разглядел ваши погоны…
Теперь и Данвиц опознал приближавшегося к нему эсэсовца. Это же гауптштурмфюрер СС Вальтер Деттман из приемной фюрера в новой имперской канцелярии! Они были сверстниками и почти товарищами. Эсэсовский чин Деттмана соответствовал армейскому капитану. В этом чине Данвиц знал его до войны, сам уже будучи майором. Не изменился чин Деттмана и поныне.
Подойдя к Данвицу почти вплотную, Деттман с преувеличенной лихостью выкинул вперед правую руку, воскликнул «Хайль Гитлер!» и, не ожидая ответа, затараторил по-свойски:
– А ты стал просто неузнаваемым, Арним! Постарел лет на десять. Но по-прежнему стопроцентный ариец, с головы до ног. И к тому же оберст-лейтенант. В мирное время наши канцелярские писюхи посходили бы с ума от твоих чар…
– Здравствуй, Вальтер! – прервал его Данвиц. – Рад, что встретились. И вдобавок ты меня выручил: я не знал, куда обращаться. Прибыл по вызову, а тут…
Деттман неожиданно выпрямился, прижал ладони к бедрам, щелкнул каблуками и отрапортовал:
– Господин оберст-лейтенант! Гауптштурмфюрер Деттман прибыл, чтобы сопровождать вас! – Потом улыбнулся и, понижая голос, попросил: – Пожалуйста, никому не рассказывай, что я чуть не проморгал тебя. Иначе мне обеспечено взыскание. А теперь… Бруно, – крикнул он водителю машины, тоже эсэсовцу, – забирай чемодан господина оберст-лейтенанта! Быстро!..
Как добрые друзья, они вдвоем расположились на заднем сиденье. Шофер развернул автомашину в обратную сторону. Помчались к лесу.
– Куда мы едем, Вальтер? – нетерпеливо спросил Данвиц.
– В «Вольфшанце», разумеется! Ведь ты же сам сказал, что получил вызов.
– Да, но я до сих пор не знаю, кто именно меня вызывает! Телеграмма была подписана Шмундтом… Как ты назвал место, куда мы едем? «Вольфшанце»? Это деревня или город?
– Данвиц! Ты совсем отстал от жизни. «Вольфшанце» не город и не деревня. Так фюреру было угодно назвать свою ставку.
– Значит, мы едем к фюреру? – обрадовался Данвиц.
– Мне приказано встретить тебя и доставить в «Вольфшанце», – сдержанно ответил Деттман. – Об остальном узнаешь на месте.
– Вальтер, не томи! – умоляюще произнес Данвиц. – Кстати, в каком качестве ты состоишь сейчас?
– В «Вольфшанце» у фюрера нет специальной приемной, подобной той, которая тебе хорошо известна. Мы живем здесь как на биваке. Нечто среднее между монастырем и казармами.
– Ты не сказал о себе. Что делаешь здесь ты?
– Я? – переспросил Деттман. – Ну, как бы тебе это объяснить?.. Словом, я один из тех, кто представляет в ставке ведомство рейхсфюрера СС.
– Гиммлера?
– В Германии один рейхсфюрер СС.
– Подожди, я не совсем понимаю… Почему же в таком случае именно тебе поручили встретить меня?
– Потому, очевидно, что для доставки своего письма фюреру ты избрал каналы именно моего ведомства.
– Понимаю, – кивнул Данвиц. – Значит, мое письмо побывало на Принцальбрехтштрассе. Но достигло ли оно в конце концов фюрера? Короче говоря, Вальтер, не можешь ли ты сообщить мне какие-нибудь подробности, связанные с этим письмом?
– Кое-что могу. Тебя хочет видеть рейхсфюрер СС.
Это было для Данвица новой загадкой. Его хочет видеть Гиммлер. Но зачем? Почему?
…Гиммлера Данвиц знал, будучи еще мальчишкой. Он был другом отца и частым гостем в их доме. Тогда этого человека не называли рейхсфюрером СС. Он назывался проще – одним из соратников Гитлера, который уже стал признанным вождем национал-социалистской партии. Только вождем партии, властителем дум некоторой части немцев, но не всемогущим властителем Германии. Президентское кресло занимал тогда Гинденбург, а премьер-министром был не то Брюнинг, не то уже фон Папен.
