Гусев молчал. Причина этого молчания заключалась не в том, что вопрос показался ему неожиданным. О судьбе Москвы задумывались тогда все. Поразило Гусева другое: то, что спрашивал его об этом секретарь ЦК, член Политбюро, который конечно же осведомлен во всем куда больше начальника штаба фронта.
Но Жданов ожидал ответа. И Гусев попытался ответить с должной обстоятельностью, тщательно взвешивая каждое свое слово:
– Полагаю, Андрей Александрович, что дальнейшее развитие событий зависит от наличия у Ставки не использованных еще резервов, от умения и выдержки командующих тридцатой и шестнадцатой армиями, по которым противник нанес, видимо, наиболее мощный удар своей северной группировкой. Существует определенная зависимость и от…
– Подождите! – прервал его Жданов и, подняв голову, устремил на Гусева пристальный взгляд своих карих глаз. – Я понимаю, что вы, как военный-профессионал, мыслите прежде всего чисто военными категориями. Но мне хотелось спросить вас… – Он внезапно умолк, потому что следующими словами, которые хотелось произнести, были: «Удастся ли врагу захватить Москву?» Жданов не произнес этих слов, посчитал, что они позволительны для кого угодно, только не для него – руководителя, политика. Уже не глядя на Гусева, он сказал сердито, тоном выговора: – Не кажется ли вам, что в нашей прессе в последнее время слишком часто упоминается Наполеон? Чересчур много болтовни о том, что за взятие Москвы ему пришлось расплачиваться полным поражением. Это вредная болтовня.
Гусев был поставлен в тупик: о плачевной судьбе Наполеона не раз напоминал сам Жданов, а теперь осуждает такие напоминания. И какое отношение имеет начальник штаба к статьям, не понравившимся Жданову?..
Он не уловил, что Жданов ведет сейчас спор с самим собой. На очень уж короткий миг перед Гусевым чуть приоткрылся простой смертный, с ранимой душой, с нервами, напряженными до предела, с сердцем, не застрахованным от горя, разочарования, упадка сил, страха, наконец. И тут же в Жданове сработал механизм строжайшего самоконтроля. Жданов с юношеских лет усвоил, что он не имеет права ни на слабость, ни на усталость, ни тем более на страх, что у него гораздо больше обязанностей, нежели прав. Он обязан вовремя поддержать слабого, вовремя помочь уставшему, всегда и везде быть в ответе за душевное состояние, умонастроения и поступки окружающих его людей.
– Москву мы не отдадим, – с вызовом сказал Жданов, глядя на Гусева в упор. И тут же озадачил его новым вопросом: – Что бы вы сейчас предприняли на месте Жукова?
Гусев пожал плечами:
– Мне трудно решать за Жукова, находясь здесь. Но на своем месте я твердо знаю, что должен делать: надо помогать Москве. Как и чем? Прежде всего нанесением контрудара в районах Тихвина и Волхова. Командующий сообщил мне, что Ставка уже спланировала такую операцию.
– Я знаю об этом, – сказал Жданов. – Только ведь в этой операции решающая роль отводится четвертой армии, и она нам не подчинена.
– У нас есть пятьдесят четвертая. Полагаю, Андрей Александрович, что надо усилить Федюнинского.
– Хозин сейчас и занимается этим.
– Да, но сил-то там все еще маловато. Наши резервы – здесь, в Ленинграде.
– Вы о ледовой трассе? – настороженно спросил Жданов.
– Так точно, – подтвердил Гусев. – Ледовая трасса нужна не только для транспортировки продовольствия.
Жданов задумался и умолк.
– Разрешите идти? – нарушил это тягостное молчание Королев, управившийся с заменой карты.
Жданов кивнул согласно и тут же вместе с Королевым отпустил Гусева.
Когда они покидали кабинет, посмотрел на часы. Стрелки застыли под прямым углом, показывая четверть первого.
Жданов вызвал из приемной дежурного, приказал:
– Лагунова или Якубовского. Немедленно.
Секретарь повернулся и закрыл за собой дверь. А Жданов остался сидеть неподвижно, упершись руками в край стола. Его снова терзал все тот же вопрос: «Что происходит там, на Ладоге? Что?!..»
В то раннее хмурое утро, когда Жданова вызвали на узел связи к прямому проводу, соединявшему Смольный с Кремлем, группа бойцов и командиров прошла мимо едва различимого в тумане маяка Осиновец и ступила на лед Ладожского озера. Их было тридцать человек.
За спиной этих трех десятков людей задыхался в петле голода терзаемый вражеской артиллерией Ленинград. Но им-то в первый момент показалось, что и война и блокада отодвинулись куда-то вдаль. Здесь, на белом, пустынном ладожском льду, трудно было представить, что где-то совсем рядом бушуют огонь и смерть.
Экспедиции предстоял путь в неизвестность. О коварстве Ладоги рассказывали столько былей и ходило столько легенд! Соколов и его товарищи были наслышаны об осенних ладожских штормах, не уступающих морским, и о том, что зимой здесь будто бы беспрерывно происходит подвижка ледовых масс, в считанные минуты образуются необъятные полыньи там, где лед только что казался несокрушимо крепким, возникают непреодолимые торосы, напоминающие Арктику…
