Пришли Настя и Вячеслав с вязанкой дров. Подросток, еще не видевший отца, повис на его шее.
– Еле отпросился с работы, – пожаловался он. – Только когда узнали, что ты после ранения из госпиталя вышел, отпустили. И дровами премировали за хорошую работу.
Алексей Матвеевич чувствовал, как отогревается его душа в тесном семейном кругу. Печка отдавала тепло щедро. Все дети быстро и крепко заснули.
– Лёш, ты узнал про сестру? – поинтересовалась шепотом Лариса.
– Тело не обнаружено, пропала без следов, – вздохнул Петраков. У него еще не дошли руки до встречи с Христофоровым, от которого он надеялся получить хоть какую-нибудь зацепку. Алексей сменил тему: – Как вы тут без меня жили? Тяжело пришлось, да?
– Наголодались, конечно, – вздохнула Лариса. – Бывали дни, что уж думала, конец. Но то Бог помогал, то добрые люди.
– А Солудев? – вспомнил про своего друга Алексей.
– И он немного. – Женщина понимала, что нельзя говорить про Ивана.
– А чего Настя грустная? – невольно разбередил больное Алексей.
Лариса, чувствуя вину, что не досмотрела за дочерью, расплакалась.
– Что такое? Ну-ка говори! – хорошо зная свою жену, потребовал Петраков.
– Дочка наша, Настенька, обвенчалась тайно, – сглатывая слезы, призналась та.
– Что еще за фортель? – подскочил Петраков.
Катя, разбуженная шумом, захныкала.
– С кем? Кто такой? – понизил голос Алексей.
– Иван. Она как-то с тобой о нем говорила, – напомнила Лариса о его беседе с дочерью после убийства подруги.
– Что за Иван?
– Зарецкий.
– Он же вор! – подавленно произнес Петраков, в смятении зажав голову руками.
– Да, имел судимости по молодости, а сейчас вроде нормальный человек, – неуверенно возразила Лариса.
– Ты сама так решила или дочь сказала? – прошипел Петраков.
– Он сам о себе рассказывал. Кстати, без его помощи мы бы могли и не выжить.
Петраков молчал, вспомнив вопрос вора по поводу его однофамильца капитана. Ему все стало ясно. «Вот откуда это взялось», – проанализировал странный комплимент Цыгана, удививший его в конце разговора.
– Он нам приносил еду, – не выдержала паузы женщина. – Муки пшеничной несколько килограммов, сладости детям, консервы…
– Можешь не продолжать, – прервал ее Петраков.
– Ты только не ругай дочь, – попросила его Лариса. – Она и так переживает, что рассталась с ним по своей вине, поставила перед ним неразрешимую задачу.
– И что же за задачу она поставила? – уже ничему не удивлялся Алексей.
– Обещал ей, что священника, которых их венчал и которого из-за него арестовали, выручит.
– Ага, поэтому ее уголовничек уже сидит под арестом. Можешь ее успокоить, теперь уж скоро овдовеет, – вне себя от злости, не выдержал майор.
– Как ты так можешь говорить? Она же твоя дочь, – просохли слезы у матери.
– Моя дочь не могла с уркой связаться! – почти рявкнул Петраков.
– Ну, в конце концов, венчание не официальная регистрация, – попыталась жена хоть немного снять напряжение. – И о нем никто не знает.
– Дура ты! – выругался Петраков. – Теперь только его смерть освободит нашу дочь.
Анастасия молча плакала, слыша тяжелый разговор между родителями. Она поняла, насколько сильно ее любит Иван, если ради данного ей слова пошел на такие муки. И ее очень испугал намек отца на его близкую смерть.
Христофоров стал привыкать к своей новой жизни. После выхода из госпиталя, поставленный жизненными обстоятельствами на грань вымирания, он теперь наслаждался своим стабильным и устойчивым положением. Совесть перестала его мучить, и ночные кошмары к нему не приходили. Он считал себя особенным, избранным человеком, которому необходимо возродиться, пускай даже таким кровавым способом. Все его жертвы, по его мнению, были простыми обывателями, которых много, и из-за смерти какой-то их части ничто на планете не изменится. Вместо освежеванных, как поросячьи туши, работниц, на предприятия придут другие женщины. Мужчины? Те вообще не представляли никакой ценности, потому что околачивались в тылу с липовыми болезнями, стараясь только выжить (после полученной во время боя травмы Бронислав презирал тех, кто отлынивал от фронта). Дети и старики, считал он, и вовсе обречены погибнуть от голода, судя по их продуктовым нормам. Христофоров даже перестал бояться Деда и членов его банды, понимая, что нужен им, что без него их дни будут сочтены. Он являлся их связью с рынком, ведь им самим там, где работали переодетые милиционеры и их осведомители, нельзя было появляться. Хотя он все же относился к уголовникам с опаской, которая необходима, как, допустим, при работе с вредными веществами, но не более.
