— Добрый день, голубушки! — ровно и весело, как всегда, сказала она. И больные, словно действительно при виде любимой матери, суетливо зашевелились, задвигались, заулыбались, заговорили о том, что было в эти дни, запричитали по покойной соседке, заставили мать рассказать о ее недомогании… И снова, как всегда, мать склонялась, поправляла подушки, прописывала лекарства и внимательно выслушивала все, что ей говорили…
А потом, помахав рукой на прощанье больным, она твердо и весело вышла в коридор, опустив лицо, влетела в кабинет, заперлась и, стискивая зубы, зажимая ладонями рот, зарыдала безысходно, страшно, надолго.
— Не трогайте ее, — сказал главный, — это ее единственное лекарство.
…Вскоре прибавили паек, наступила весна, а там и лето; и те, кто пережил зиму, уже не боялись умереть.
Однажды мать, войдя в палату и оглядев своих подопечных, сказала:
— Здравствуйте, больные!
И с ней все обыкновенно поздоровались.
Она была очень хорошим врачом и хорошо лечила, но никогда больше не здоровалась с больными так, как в ту зиму: «Добрый день, голубушки», Потому что это были не просто слова, а в них таилась великая, всепобеждающая, волшебная вера в силу жизни, и она не могла больше эту веру нести в себе, передавая другим, как свою кровь и свое счастье.
В сорок втором году наш класс называли «сводный шестой класс», потому что в районе моих сверстников оставалось мало и нас — всех из разных школ — объединили в одном классе. Учились мы в старинном доме на Большом проспекте. Ах, как не везло нашей школе! Начнется сильный обстрел Петроградской стороны, и непременно достанется школе: то стекла выбьет, то двери выдавит… И каждый раз после налета мы забивали окна фанерой, убирали мусор, битое стекло…
И в тот памятный день, когда мы явились на занятия, нам пришлось прежде всего разбирать кирпичный завал: рухнула от воздушной волны стена. Противное дело таскать колотый кирпич, — руки от острых краев в ссадинах, едкой, сухой пылью надышишься… Одним словом, настроение у нас к третьему уроку сложилось препоганое. Завал разослали, а третьим уроком должен был быть урок немецкого языка. Тут Семенов и сказал:
— Да какого ляда мы силы свои на этот язык проклятый гробим! Что нам, делать больше нечего!
Все загалдели:
— Точно!.. — и отправились в класс возбужденно-протестующими.
Мария Ивановна, учительница, обыкновенно опаздывала минут на пять, влетала запыхавшаяся и еще две-три минуты приходила в себя. Поэтому мы к началу урока не только успели сесть за парты, но и настроить себя на сосредоточенно-суровый лад.
Мария Ивановна влетела раскрасневшаяся, на ходу сдернула шарфик, пригладила волосы, раскрыла журнал и произнесла:
— Гутен таг!
— Здравствуйте, — мрачно ответили мы.
Она слегка вскинула брови, так как требовала, чтобы мы ей отвечали по-немецки.
— Сегодня мы познакомимся с плюсквамперфектом. Откройте ваши тетради.
К тетрадям никто не прикоснулся.
— Что такое? — удивилась Мария Ивановна.
Семенов, самый прямолинейный из нас, ответил за всех:
— Мы решили прекратить изучение немецкого языка, на котором отдаются фашистские команды.
Мария Ивановна растерянно обвела глазами класс.
Володька Обольянинов, задававшийся оттого, что его предок был в фаворе у Павла I, сказал высокопарно:
— Я, как русский патриот, поддерживаю Семенова.
— А ты, Мокроусов? — взглянула Мария Ивановна на нашего комсорга.
— Есть нынче в изучении немецкого не те политические акценты, — туманно, но с намеком ответствовал Мокроусов.
— Но его изучение утверждено министерством, — вконец растерявшись, воскликнула Мария Ивановна. Она была молоденькая выпускница университета и втайне гордилась своим берлинским произношением.
— Утверждалось до войны, — парировал Миша Кац, наш отличник.
Теряя терпение, Мария Ивановна обратилась к Шивочкиной, послушной и застенчивой девочке:
— Почему у тебя не открыта тетрадь?
— Я со всеми, — прошептала Шивочкина и, потупясь, покраснела.
— Значит, вы всерьез, — протянула Мария Ивановна, и все отметили, что она не знает, как ей поступить. Ведь лично с нею мы жили дружно.
— Но ведь это язык Гете и Шиллера! — не сдалась Мария Ивановна.
— Но ведь это язык наводчика дальнобойной пушки, — закричал Семенов, и Мария Ивановна не одернула его: она знала, что в прошлом месяце погиб его младший братишка во время обстрела.
Она взяла себя в руки.
— Сообразите: немецкий язык — это и оружие борьбы с фашизмом.
Здесь даже Шивочкина улыбнулась, — больно нелепы показались слова Марии Ивановны.
Мария Ивановна, не замечая улыбок, продолжала:
— А вы знаете, что такое контрпропаганда? Почему я к вам на уроки опаздываю? Да потому, что я бегу к вам из радиокомитета, где веду беседы на немецком языке для населения Германии. Разъясняю им сущность фашизма. А еще есть радиоустановка прямо у передовой… Хотим заронить искру сознания в одурманенную голову немецкого солдата.
— Что-то в Кельне и Мюнхене после таких бесед не вспыхивают восстания, — строго рассудил Миша Кац.
— Не вспыхивают, — согласилась Мария Ивановна, — но ведь у тех, кто нас услышит, может, и забрезжит в уме что-то…
