Зря Катя не рассорилась с Дашкой еще в школе, когда от той отвернулись все подруги. Знала бы, бедняжка, чем все обернется… Беда грянула, как гром среди ясного неба. Когда Дашкина свадьба с сыном Великого и Ужасного олигарха Руденко расстроилась из-за пропажи важных бумаг из его сейфа, крайней оказалась именно Катя. Ведь в день кражи она действительно была в той злосчастной квартире — занесла ее нелегкая! Однако самое ужасное состоит в том, что ее обвиняют не только в воровстве, но и в убийстве главного свидетеля происшедшего. И делает это ее подруга Даша! Ну не свинство ли? Униженная, оскорбленная, доведенная до отчаяния девушка не знает, как ей быть. Она попала в беду! Кто ей поможет? Ну, конечно, старый друг Шурик! Он всерьез влюблен в Катюшу и готов разорвать на клочки всякого, кто обидит девушку его мечты… Ранее роман «Блондин на коротком поводке» выходил под названием «Красота хуже воровства».
Все смешалось в доме Гусаровых.
Виктория Федоровна, Дашкина мать, рыдала, лежа поперек антикварного дивана, обняв неописуемое свадебное платье, и, тряся холеным полным подбородком, повторяла:
— Платье от Фигуриной! Чего мне это стоило! Я не о деньгах говорю! Ах! Я обещала Морозовой отдать свой гобеленовый гарнитур… Ах! Этого никому не объяснишь!
Дальнейшее терялось в рыданиях.
Сама Дашка стояла посреди комнаты, сжав губы, и время от времени выкрикивала:
— Мама, замолчи! Не тебя выставили из дома, как воровку! Мама, замолчи сейчас же!
Самое удивительное, что она оставалась такой же красивой, как всегда, — ее не портили ни сжатые в ниточку губы, ни пятна на щеках.
Леонид Ильич, Дашкин отец, осторожно подбирался к жене и норовил погладить ее по широкой жирной спине в целях утешения, но Виктория Федоровна отталкивала его с гримасой отвращения и рыдала пуще прежнего, безутешно восклицая:
— Я упустила канапе карельской березы! Что скажет эта старая мегера Сковородникова!
Горничная Женя, сутуловатая невзрачная девушка с прилизанными волосами неопределенного цвета, стояла у стены, потупив бесцветные глазки, и периодически взглядывала на хозяев с выражением то ли тихой паники, то ли врожденного кретинизма.
Илья Андреевич, Дашкин дед и самый симпатичный, на мой взгляд, член этой семьи, неподвижно сидел в глубоком резном кресле, оперев подбородок на серебряную рукоять трости, и смотрел поверх голов своих домашних с выражением скорби и скуки.
Я огляделась по сторонам и попыталась исчезнуть, но Леонид Ильич заметил мой маневр и взвился:
— Катя, останься, ты хорошо действуешь на Викторию Федоровну, она при тебе успокаивается!
— Правда, Катька, побудь еще немного, — сквозь зубы, с фальшивым оптимизмом попросила Дашка, — должен же быть хоть один нормальный человек в этом дурдоме!
Тут же она всем корпусом развернулась к матери и тонко, истерично выкрикнула:
— Ты всегда думаешь только о себе! Это моя,
Я машинально отметила, что даже этот истерический всплеск не сделал ее хуже, не испортил ее удивительную красоту.
Леонид Ильич внезапно вскочил во весь свой немаленький рост с перекошенным лицом и закричал неожиданно высоким дрожащим голосом:
— Я это все понимаю! У вас свои трагедии! У вас свадьба! У вас карельская береза! У вас платье от Фигуриной! А что я не смогу подойти к Руденко — на это вам наплевать! А деньги, между прочим, вы любите! Как я теперь с ним буду разговаривать, а? Это крах!
— Ты что, папа, — тихо, с мучительным напряжением в голосе проговорила Дашка, повернувшись к нему. — Ты правда считаешь, что я воровка?
— Ничего я не считаю! — Леонид Ильич махнул рукой и отступил в угол гостиной.
Где-то вдалеке, в стороне прихожей, подал голос домофон. Горничная беззвучно исчезла и через минуту снова возникла на пороге, доложив с непонятной мстительностью в голосе:
— Это Филипп Александрович!
— Только его не хватало! — простонала Дашка. — Надеюсь, ты сказала, что нас нет дома?
— Он не спрашивал, — отрезала Женя, — и уже поднимается!
— В доме всегда чужие люди! — простонала Виктория Федоровна. — Я даже не могу…
— Как следует порыдать, — подсказала Дашка, зло скривив рот.
Горничная снова растворилась, и через несколько секунд в дверях появился Филипп — друг Дашкиного бывшего жениха, невысокий смазливый парень с неприятным и нервным выражением лица.
— Ну, что тебе? — Даша шагнула к нему, опустив углы рта. — Что тебе нужно? Мало всего того, что случилось? Чего ты хочешь? Полюбоваться моим унижением?
— Даша! — он протянул руку, как будто хотел успокоить ее, но на полпути передумал, и рука безвольно повисла. — Даша, я обязательно должен сказать тебе одну очень важную вещь, но… — он почему-то покосился на меня, — только один на один…
— Я знаю! — вскрикнула вдруг с дивана Виктория Федоровна. — Я уже всем мешаю! Всем мешаю в собственном доме! — И она затряслась в новом приступе рыданий.
— Ты видишь, что сейчас не до тебя? — сквозь зубы, дергаясь красивым лицом, прошипела Дашка. — Ты видишь?
— Это очень важно! — вскрикнул Филипп, взмахом руки подчеркивая свои слова, и снова странно посмотрел на меня.
— Подожди… ну подожди там! — едва удерживаясь, чтобы не закричать и не разрыдаться, Дашка махнула рукой в сторону зимнего сада и добавила, умоляюще взглянув на меня: — Проводи его…
Я поспешно взяла Филиппа за локоть, но он сбросил мою руку и, опять странно покосившись на меня, направился к большой застекленной лоджии, опоясывающей несколько комнат, которую в доме Гусаровых называли зимним садом. Я вошла вслед за ним в теплое влажное помещение, полное пряно пахнущих растений и журчания воды, и хотела спросить, чем он так озабочен, но он снова с такой неприязнью взглянул на меня и так отшатнулся за толстый ствол манстеры, что я недоуменно пожала плечами и вернулась в гостиную.