Блондинка полностью

Глэдис оказалась меньше ростом, чем думала Норма Джин, – не выше пяти футов трех дюймов. На ногах зловонные войлочные шлепанцы и грязные короткие носки. На зеленой ткани халата, под мышками, темные полукружия пота. Одной пуговицы не хватало, и воротник халата открывал плоскую впалую грудь и дряблую шею, виднелся также край застиранной белой комбинации. Волосы у Глэдис тоже поблекли, приобрели серовато-пыльный оттенок и торчали клочьями, как перья у встрепанной птицы. А лицо, некогда такое живое, подвижное, казалось невыразительным и плоским, кожа обвисла и покрылась морщинками, как смятый комок бумаги. Мало того, Глэдис, наверное, выщипала себе брови и ресницы, и глаза ее были голые, маленькие, водянистые, бесцветные и смотрели недоверчиво. Некогда роскошные, роковые, соблазнительные губы истончились, рот походил на хирургический разрез. Глэдис можно было дать и сорок, и все шестьдесят пять. Ох, да она вообще могла оказаться кем угодно! Любой незнакомицей.

Если, конечно, не считать того, что медсестры нас сравнивали. Просто не спускали с нас глаз. Кто-то сказал им, что дочь Глэдис Мортенсен работает фотомоделью, снимается для обложек журналов. Вот им и хотелось посмотреть, похожи ли дочь и мать.

– М-мама? Я тебе кое-что привезла.

Эдна Сент-Винсент Миллей, «Избранное», небольшой томик стихов в твердом переплете, она купила его в букинистической лавке в Голливуде. Неземной красоты вязаная шаль цвета голубиного крыла, тонкая, как паутинка. Подарок Норме Джин от Отто Оси. И прессованная пудра в коробочке из черепахового панциря. (О чем только думала Норма Джин? Ведь в пудренице было зеркало! И одна из медсестер, самая глазастая, тут же заметила это и сказала Норме Джин, что подобные вещи дарить нельзя. «А не то разобьет и сделает осколком что-нибудь нехорошее».)

Зато Норме Джин разрешили погулять с мамой в саду. Глэдис Мортенсен достаточно поправилась, чтобы заслужить такую привилегию. Исполнительно и неспешно шагали они по дорожке. Глэдис шаркала распухшими ногами в драных войлочных шлепанцах, и Норма Джин не могла удержаться от мысли, что все это похоже на черную комедию. Да кто она вообще, эта грязная больная старуха, играющая роль Глэдис, матери Нормы Джин? Как прикажете относиться к ней – смеяться или плакать? Неужели это Глэдис Мортенсен, всегда легкая на подъем, подвижная, человек без тормозов? Норме Джин хотелось взять мать под руку, худую, дряблую, но она не решилась. Испугалась: что, если мать отшатнется от нее? Ведь Глэдис терпеть не могла, когда к ней прикасались. Во время ходьбы дрожжевой запах усилился.

Она гнила заживо. Медленно, постепенно. Я всегда буду мыться, держать свое тело в чистоте. Буду чистой! Такого со мной никогда не случится!

Наконец они оказались в саду, под солнцем и свежим ветром. Норма Джин воскликнула:

– Хорошо-то как, мама!

Голос ее звучал странно, тонко, по-детски.

Она едва сдерживала желание бросить эту ношу и бежать отсюда, бежать!

Норма Джин беспокойно поглядывала на скамейки с облупленной краской, на выжженную солнцем серо-коричневую траву. Вдруг ее охватило чувство, что она бывала здесь прежде. Но когда? Ведь она ни разу не навещала Глэдис в больнице, и, однако, место это было ей знакомо. Может, Глэдис мысленно общалась с ней, ну, допустим, во сне? Ведь у нее и прежде, когда Норма Джин была совсем маленькой, были такие способности. Норма Джин была уверена, что уже видела эту лужайку за западным крылом старого здания из красного кирпича, эту мощеную дорожку с указателем «Доставка». Чахлые пальмы, недоразвитые эвкалипты. Слышала сухой шелест пальмовых листьев на ветру. Души мертвых. Хотят вернуться. В воспоминаниях Нормы Джин больничный двор казался просторным, холмистым и расположен был не в перенаселенном городском районе, а в калифорнийской сельской местности. Но небо было в точности таким же, каким она его запомнила, – ярко-синим, с белыми клочьями облаков, которые нес ветер, дувший с океана.

Норма Джин собралась было спросить мать, куда та хочет идти, но не успела. Не говоря ни слова, Глэдис отошла от дочери и зашаркала к ближайшей скамейке. Осела на нее, сложившись, словно закрытый зонтик. Скрестила руки на узкой груди, сгорбилась, как будто мерзла от ветра. Или от негодования? Глаза с тяжелыми веками, совсем как черепашьи. Сухие бесцветные волосы раздувает ветер.

Нежным и быстрым движением Норма Джин накинула ей на плечи голубино-серую шаль:

– Ну, теперь тебе теплее, мама? Знаешь, эта шаль смотрится на тебе просто прекрасно!