Подобная прямолинейность всегда претила Норме Джин. Она была девушкой романтичной. Возлюбленный ее был красив, как девушка, и, сидя бок о бок перед зеркалом, видя в нем свои раскрасневшиеся лица и расширенные от любви зрачки, они смеялись, и целовались, и ерошили друг другу волосы. И трудно было сказать, кто из них красивее и чье тело желаннее. Касс Чаплин! Ей нравилось гулять с ним и видеть, что взгляды всех женщин устремлены на него. (И взгляды мужчин – тоже! Да, она все видела!) Оба терпеть не могли одежду и при всяком удобном случае расхаживали нагишом. Норме Джин начинало казаться, что ее Волшебный Друг в Зеркале ожил. Ее любовник был выше ростом всего на дюйм, не больше, у него был гладкий мускулистый торс, плоская грудь покрыта патиной тонких темных волосков, таких же нежных и шелковистых, как пушок на предплечьях у Нормы Джин. Ей очень нравилось гладить его тело, плечи, его гибкие и изящные мускулистые руки, его бедра, ноги. Она любила зачесывать назад его густые, влажные, маслянистые волосы, а потом целовать, целовать, целовать этот лоб, и веки, и губы, забирать его язык к себе в рот. И при этом его пенис тут же поднимался и, горячий и жаждущий, трепетал в ее ладони, словно живое существо. Это не было нездоровым кошмаром о кровоточащем порезе между ногами. Это была судьба, а не безысходность.
Тут же влюбляешься, словно всегда была влюблена.
Кинематографический прыжок во времени.
На репетиции она читала свои реплики неуклюже, без эмоций. Господи, до чего же неловко ей было работать со знаменитым и уже немолодым актером Луи Кэлхерном. Тот, казалось, никогда не смотрел прямо на нее! Может, презирал неопытную молодую актрису? Или она его смущала? Тогда, на прослушивании, лежа на полу, Норма Джин произносила слова Анджелы легко и спонтанно, теперь же, стоя на ногах, она оцепенела от страха, осознав, насколько сильно рискует.
Ее сцены с Кэлхерном были только в помещении. Их репетировали и снимали в звуковом павильоне студии МГМ в Калвер-Сити. В фильме Анджела и ее «дядя Леон» были наедине, но в реальности, на съемочной площадке, их окружали посторонние. Приятно было делать вид, что их не существует: операторы, ассистенты. Даже великий режиссер. Как в приюте, когда она высоко-высоко раскачивалась на качелях, отключаясь от окружающего мира. Как в роскошном ресторане, когда она входила в зал и шла к своему столику, не видя и не слыша окружающих. В том заключалась тайная ее сила, и отнять ее не мог никто.
Еще она уверовала в то, что и есть на самом деле Анджела, вот только характер у той был помельче. Нет, конечно, она, Норма Джин, вмещала в себя Анджелу. А вот Анджела оказалась мелковата, не могла вместить в себя Норму Джин. Вопрос мастерства! В сценарии образ Анджелы был прописан нечетко. Со свойственной ей проницательностью Норма Джин начала догадываться, что эта девушка лишь плод фантазии «дяди Леона» (равно как и фантазии других мужчин, создателей фильма). В образе этой пустой красавицы-блондинки Анджелы переплетались полная невинность и непомерное тщеславие. Ее поступки были лишены истинной мотивации, за исключением, пожалуй, детского самолюбования. Она не была инициатором сцен фильма или его драматических перипетий. Она не влияла на события. События влияли на нее. Она произносила свои реплики как актриса-дилетантка, на ощупь, импровизируя, подхватывая реплики от «дяди Леона». Сама по себе, отдельно, она просто не существовала.
В «Асфальтовых джунглях» все женщины существовали лишь в глазах мужчин. Анджела была пассивна, как вода в озере, где все остальные видят свое отражение, но сама она себя не замечает. Не случайно при первом появлении на экране Анджела дремлет, свернувшись калачиком на диване, и зритель видит ее глазами престарелого любовника.
На репетициях с Нормой Джин Кэлхерн нервничал. Он действительно презирал ее! Его персонаж, Алонсо Эммерих, был обречен пустить себе пулю в лоб. Анджела была его надеждой, в ней он хотел обрести утраченную молодость, саму жизнь. Тщетной надеждой.
