Однако, где же Норма? Он задержался в гостиной, узкой продолговатой комнате с неровным (по непонятной причине) полом, выглянул в окно, взглянул на небо, на просветы между облаками. Какое, наверное, мощное впечатление производило это зрелище на первобытного человека. Казалось, что из-за туч вот-вот появится божество, предстанет перед человечеством во всей красе. Рассветное небо над океаном. Ослепительные отблески восходящего солнца. Огненные, золотистые, они постепенно меркли к северо-востоку, за синюшным нагромождением грозовых туч, уходивших все дальше от дома. Интересно, подумал Драматург, Норма сейчас тоже разглядывает это небо? И ощутил прилив гордости – оттого, что он, ее муж, сумел преподнести ей такие дары. Сама она понятия не имела, куда поехать и на что посмотреть. Нет, утром на Манхэттене такого неба не увидишь. И в Рэвее, штат Нью-Джерси, – тоже, даже в невинном детстве. Через забрызганные дождем стекла в гостиную проникали первые солнечные лучи, плясали на стенах, оклеенных обоями, словно язычки пламени. Свет был живой, как сама жизнь. Напольные часы резного красного дерева – единственные, что Норма сумела вернуть к жизни, – размеренно тикали. Тускло поблескивающий, отливающий золотом маятник неспешно отмерял время. «Капитанский дом» напоминал плывущий по травянисто-зеленому морю корабль, и Драматург, типичный горожанин, был его капитаном.
Так думал Драматург, оказавшись во власти нехитрого мужского тщеславия. Так думал он, ослепленный надеждой. На секунду ему показалось, будто он, одолев непроглядные слои времени, ощутил неразрывную связь с целыми поколениями людей, живших здесь до него. Такими же отцами и мужьями, как он.
– Норма, дорогая, ты где?
Наверное, на кухне, подумал он. Показалось, что там открылась, а потом захлопнулась дверца холодильника. Но и на кухне ее не было. Тогда, наверное, на улице? Он вышел на крыльцо. Бамбуковая циновка на полу отсырела; капли воды сверкали на гнутых подлокотниках зеленых шезлонгов, словно самоцветы. На заднем дворе, на лужайке, Нормы не оказалось. Может, пошла на пляж? В такую рань? Когда так зябко и ветрено? Грозовые тучи ушли к северу. Почти все небо стало теперь бронзово-золотым с мелкими вкраплениями оранжевого. О, ну почему он «сочинитель», а не художник, не живописец? Не фотограф, в конце концов? Отдавал бы должное природной красоте, не копался бы в людских пороках и глупостях. Почему он, верящий в человечество либерал, постоянно выставляет напоказ людские слабости, винит правительство и «капитализм» за то зло, что селится в человеческой душе? В природе нет зла, нет уродства.
Он вернулся в темную кухню. Прошел через прачечную, направился к гаражу, но вдруг заметил, что дверь в подвал приоткрыта. В тени, на верхней ступеньке лестницы, пристроилась женская фигурка в белом. В подвал был проведен свет, но лампочка горела слабо. Чтобы спуститься вниз, без фонарика не обойтись. Но фонарика у Нормы не было, и, по всей очевидности, спускаться в подвал она не собиралась. Она что, говорит там с кем-то? Сама с собой? На ней была одна лишь полупрозрачная ночная рубашка, потемневшие у корней волосы растрепались.
Драматург собрался было окликнуть ее снова, но сдержался. Не хотелось ее пугать. В этот момент она обернулась. Зрачки расширены, небесно-голубые глаза широко раскрыты, взгляд невидящий. Только тут он увидел, что она держит в руках тарелку, а на тарелке – окровавленный сырой бифштекс. Она ела мясо прямо с тарелки, как кошка, слизывала кровь. Перехватив изумленный взгляд мужа, она расхохоталась:
– Ох, Папочка! Как же ты меня напугал!
Младенцу в ее чреве скоро будет три месяца.
Она так волновалась! Еще бы, вот-вот приедут гости.
