Ей позвонил Эдди Джи. Голос у него был пьяный и агрессивный, не узнать его было невозможно.
Сперва она хотела осведомиться, откуда он узнал ее номер, ведь этого номера не значилось в справочниках, но потом вспомнила слова Президента:
Втайне она всегда считала, что отцом Младенца был именно Касс.
Потому что любила его гораздо больше, чем Эдди Джи.
Потому что он вошел в ее жизнь еще до Мэрилин. Тогда она была «Мисс Золотые Мечты», и перед ней раскинулся весь мир.
Эдди Джи говорил, что Касс скончался рано утром, по мнению судмедэксперта – где-то между 3 и 5 часами, в доме на Топанга-драйв, где в последнее время жил и где Эдди Джи иногда его навещал.
Умер от
Норма Джин сглотнула слюну. Ох, ей не нужно было этого знать!
Эдди Джи продолжал свой рассказ, голос его дрожал; видно было, что актер докапывается до собственных эмоций, собственного гнева. Начал тихо, но то было притворное спокойствие. Затем заскрипел зубами, чуть ли не зарычал:
– Лежал на спине в постели и вырубился. А до этого пил, в основном водку, и заедал ее чем-то мягким, яичными роллами и чоу-мейном. Его затошнило, повернуться на бок он не смог, рядом никого не было, вот и захлебнулся собственной блевотиной. Типичная смерть алкаша. Я заскочил к нему где-то в полдень и нашел тело.
Норма Джин слушала, не вполне понимая услышанного.
Сидела сгорбившись, прижав кулак к губам.
Эдди Джи с ребяческой настырностью продолжал (словно звонил не для того, чтобы огорчить Норму Джин, чтобы сделать ей больно):
– Касс оставил тебе кое-что на память, Норма. Вообще-то бо́льшую часть вещей он оставил мне. Я ведь был лучшим его другом, ни разу не подводил, вот он и решил оставить мне почти все… кроме этой вещички. Для него она много значила. Как-то раз говорит мне: «А вот это для Нормы. Сердце мое всегда принадлежало Норме». Так и сказал.
Норма Джин прошептала:
– Нет.
– Что нет?
– Мне этого не н-надо, Эдди.
– Откуда тебе знать, надо или нет? Ведь ты еще не знаешь, что это за штука.
Она не ответила.
– Вот видишь, детка. Я пришлю. Курьерской доставкой. Жди.
Смерть примчалась к ней, и наконец, на исходе жаркого и душного дня (ей казалось, что был день, на улицу она не выходила, жалюзи почти не поднимала) Смерть позвонила в дверь. Страх ожидания закончился.
Смерть улыбалась, демонстрируя крупные белые зубы, утирала потный лоб рукавом. Тощий долговязый латиноамериканец в калтеховской футболке.
– Мэм? Вам пакет.
Велосипед у него был старый, страшный, ободранный, но способный одолеть любые пробки. Она улыбнулась. Этот незнакомец привез ей Смерть и сам не понимал, что привез. Он работал в Голливудской службе курьерской доставки и широко улыбался в надежде на щедрые чаевые, ведь этот адрес в Брентвуде говорил о многом, и ей не хотелось его разочаровывать. Она взяла из его рук легкую коробку в красно-белой полосатой обертке с дешевым атласным бантом.
Она услышала собственный смех. И расписалась: «ММ».
Паренек не стал спрашивать,
Трудно было узнать эту женщину, стоявшую перед ним босой, с обломанными ногтями, покрытыми розовым лаком, в выстиранной, но не выглаженной одежде; с нечесаными, потемневшими у корней волосами, спрятанными под тюрбаном из полотенца. В огромных очках с очень темными стеклами, в них весь мир казался черно-белым, как негатив. Она спросила:
– Вы можете п-подождать? Всего м-минутку?
Пошла искать сумочку, но кошелька в сумочке не оказалось, куда же она его сунула, хоть бы не украли, как предыдущий, у нее столько всего украли, да и сама она много чего растеряла, сломала, испортила. Она носила с собой посылку в полосатой обертке, словно в ней не было ничего особенного, обычная посылка, и что в ней – вовсе не секрет.
Она кусала нижнюю губу и вся уже вспотела в поисках этого проклятого бумажника среди хаоса полутемной гостиной. Абажур так и не успели повесить, он лежал в целлофановой обертке на диване, рядом – плетеные мексиканские гобелены, купленные еще в начале лета, керамические вазы землистых оттенков; ох, куда же подевался этот бумажник? Там ее водительские права, кредитные карточки, остаток наличных…
